Слезы ее матери высохли в ту же секунду.
— И не пытайся заставить меня почувствовать себя виноватой, — сказала Анна. Но Барбара превратилась в каменную статую. Анна была удивлена тем, что каменная статуя поднялась и пошла в комнату, которую они всегда называли семейной комнатой. — И я не собираюсь извиняться за то, что сказала правду! — крикнула она Барбаре вдогонку. — Это эмоциональный шантаж!
Ее мать всегда казалась старухой — даже на черно-белых фотографиях 1950-х годов. Это худое лицо с неправильными чертами. В итоге все Поттеры начинали походить друг на друга, даже те, которые вошли в их семью в результате брака. Даже мать Анны. Все их они были низкорослыми, бледными и нескладными. Анна до сих пор помнила своих уэльских родственников, несмотря на то, что она никого из них не видела вот уже двадцать лет. Каждый Поттер в детском возрасте походил на Анну и со временем превращался в Барбару или Дона.
Но Анна не собиралась быть похожей на них. Он собиралась быть
Анна прошла в «семейную» комнату и села напротив матери. Барбара сидела в мягком кресле, скрестив руки на груди, с застывшим, невидящим взглядом.
— Послушай, я уже закончила. Все, что я хотела сказать, — я сказала. Жаль, что пришлось тебя расстроить. Но когда я высказала тебе все это, мне стало намного легче, — улыбнулась Анна и выдохнула.
— Я рада, что хоть кто-то из нас двоих почувствовал себя лучше, — сурово сказала Барбара, глядя перед собой на картину, которую она купила на Монмартре во время парижского отпуска. На картине мочился темноволосый уличный мальчишка.
— Мама, такие вещи должны проговариваться. Это разряжает обстановку.
Барбара ничего не ответила. Она продолжала сидеть в той же позе, держа в руках салатный нож.
— А иначе все эти обиды начинают пожирать нас изнутри. Ты же понимаешь меня? — Анна впервые почувствовала, что разговаривает с матерью на равных, как взрослая, хотя Барбара так ничего и не ответила. Анна облизала пересохшие губы. — Если бы сейчас были семидесятые, то я, наверно, была бы уже замужем и растила бы собственных детей. У меня была бы своя собственная семья. Но так как пока у меня нет… Но так как жизнь женщин изменилась и мы сейчас более независимы, имеем возможность сделать карьеру, — это не означает, что… Короче, хоть я до сих пор не замужем, это не значит, что я все еще часть твоей семьи. — Барбара так и сидела, словно надувная кукла, которую проткнули иголкой. — Тебе нужно жить своей собственной жизнью. С папой. А я уже — сама по себе. Я уже взрослая, и у меня своя жизнь. Мне больше тридцати, а большинство женщин моего возраста видятся со своими матерями исключительно на Рождество, ну, за исключением тех случаев, когда нужно приготовить ужин для кого-то особенного…
Барбара перестала плакать, но на ее щеках все еще блестели слезы. Ее лицо походило на лицо статуи, влажное после дождя.
— И не сиди как изваяние. Это своего рода жестокость. Вечно ты высказываешь свое мнение, когда тебя об этом не просят. И наоборот, молчишь, когда мне так надо с тобой поговорить. Из-за этого я начинаю тебя ненавидеть. Ты разве этого хочешь? Некоторые женщины становятся подругами для своих матерей. Но, знаешь ли, друзей можно выбирать, а родителей не выбирают. И я думаю, что мы должны быть честными друг перед другом и признать, что мы с тобой разные. Абсолютно разные. Я на тебя не похожа. Копаться в огороде, сидеть перед телевизором, обмениваться сплетнями с тетей Илейн, этой так называемой «подругой» на протяжении сорока лет, — все это не для меня. Неужели ты так и не изменилась за все это время? Боже, ну скажи хоть что-нибудь!
Но ее мать продолжала сидеть с каменным лицом.
— Пожалуй, мне пора идти. — Анна поднялась и потянулась. Она старалась выбрать правильный момент для ухода. Жаль, очень жаль, что все так получилось, — продолжала она. — Но я уже не ребенок, и твои суждения обо мне и о моем образе жизни больше не имеют для меня значения. Сейчас во мне есть уверенность, которая позволяет мне не волноваться о том, что можешь подумать ты. Ты же знаешь, что раньше во время споров я всегда принимала твою сторону. Но я ошибалась. Потому что отцу было, по крайней мере, не безразлично то, чем я занимаюсь. Он заботится обо мне, а не о какой-то надуманной мифической дочери.
— Пожалуйста… Это несправедливо, — прозвучал тихий голос Барбары в тот момент, когда Анна надевала пальто.
Как ни странно, услышав голос матери, Анна почувствовала еще большую уверенность в том, что пора уходить. Выдержав паузу для пущего драматического эффекта, она сказала:
— Это жизнь несправедлива, — и вышла из так называемой «семейной» комнаты.
Стекло на входной двери задребезжало, когда Анна с силой захлопнула ее за собой.
До сегодняшнего момента обычно только отец Анны кричал на ее мать. Дон умолял Барбару, чтобы та сказала ему хоть что-нибудь в ответ.
— Да оживи же ты, наконец, черт возьми! — кричал он.
