Димо был спокоен только с виду. Капитан, правда, всегда улыбался и, проходя мимо, здоровался, а глаза его как бы говорили: «Видишь, Димо, какой я добрый? Столько раз прошел мимо и ни разу тебя не ударил». Но барыня... Барыня вела себя совсем по-другому. Димо боялся ее больше, чем капитана, стоял перед ней навытяжку, несколько раз даже невольно отдавал ей честь, вообще служил ей с таким усердием, словно старшим командиром батареи была она, а не ее муж. Капитанша посылала его в баню, отказывала ему в увольнительной и часами разъясняла дисциплинарный устав: жена офицера — офицерша, значит она начальник, и в ее присутствии солдат не имеет права курить, сидеть, смеяться без разрешения. А капитан, всему на свете предпочитавший охоту, даже не замечал, что жена подрывает его авторитет. Сколько раз, бывало, прикажет он Димо привести коня или вызвать фельдфебеля — и вдруг видит немного погодя, что вестовой возвращается с узлом в руках: ходил куда-то по приказу капитанши. Нигде не было Димо покоя от воинственной барыни, которая нередко и самого капитана превращала в вестового. Она предъявляла к Димо такие требования, словно он кончил высшие курсы домоводства, и вечно твердила, что посуда в кухне стоит немытая, неприбранная, что самовар не блестит, дощатый пол зарос грязью, а тушеное мясо пригорело. Ворчала также, что двор подметен кое-как, розы не цветут, а в гостиной пахнет казармами, с тех пор как ее убирает Димо. Кроме того, он словно околдовал младшую девочку,— если подержит ее на руках, она потом никак не может заснуть. А заметив однажды вошь на его одежде, барыня выгнала его из дома.
— Вон отсюда! Вон, свинья, мерзавец, марш в казармы!— кричала она так грозно, что ей позавидовал бы и сам командир полка.
Само собой разумеется, что в тот же день Димо вернули обратно: офицер без вестового как без рук.
Но теперь барыня заходила на кухню всякий раз, как испытывала потребность излить на кого-нибудь свою желчь.
— Это, по-твоему, тушеное мясо? Дрянь это, а не жаркое! Свою жену корми таким мясом!
И Димо убедился, что жить в этом доме хуже, чем в свинарнике, и не лучше, чем у поручика.
Как-то раз капитан пригласил к обеду гостей, с тем чтобы вечером пойти вместе с ними на пирушку.
Димо с раннего утра работал не покладая рук. Он резал гусей и цыплят, смотрел за детьми, игравшими в саду, бегал на базар, к портнихе, к военному портному за перчатками, к майорше, в кондитерскую, за вином; он накрывал на стол в гостиной и присматривал за офицерскими лошадьми, а офицеры съехались званые и незваные. С пяти утра до четырех часов дня Димо ни разу не присел, и во рту у него ни крошки хлеба не было. Ноги отказывались ему служить, а мозг напряженно работал, и в голове стучало, словно по ней проходил электрический ток.
— Беги за платьем, живо! — крикнула барыня.
— Димо выбежал из дома, но уже не помнил, как явился к портнихе а взял платье, как встретил на улице офицера, но не отдал ему чести, а тот принялся его бить, как в это время помялись заглаженные складки платья...- Он пришел в себя только тогда, когда барыня кинулась на него, как тигрица:
— Что ты с ним сделал, вшивый негодяй! —зашипела она, в эту минуту напоминая змею, способную ужалить собственного детеныша.— Разве это платье, пес?
— Не я его шил, госпожа,— ответил Димо.
— Что ты сказал, мерзавец этакий? — И мягкая ручка, созданная для нежных поцелуев пламенных кавалеров, тяжело опустилась на щеку Димо. Тут капитанша разъярилась еще больше и швырнула в Димо утюгом, который держала в другой руке. Утюг обжег ему пальцы и ушиб ногу.
— Скорей отнеси платье назад, свинья, и сию же минуту возвращайся! — крикнула капитанша и побежала завиваться.
Димо, сам не свой, присел на койку и, как сноп, повалился на подушку.
«Боже мой, боже,— думал он,—ведь и я человек! Как мне вернуться в село? Димо пас свиней, Димо бил поручик, Димо била барыня, Димо — осел, пес, мерзавец, вшивый негодяй, паршивец.— Он не чувствовал боли от ожога, но его трясло, как в лихорадке.— За что меня загнали сюда, за что такое наказание? А ведь служить еще два года, целых два года!»
Димо уткнул лицо в подушку и заплакал, как ребенок. Вспомнилась ему вся его солдатская жизнь, и он осознал, что ни один человек, если не считать младшей дочки капитана, ни разу ему не улыбнулся, и только псы бежали к нему по двору, когда он приносил им еду. Лицо у Димо все больше темнело, и слезы — может быть, все слезы, какие только ему суждено было пролить в жизни,— полились по его щекам.
Начало смеркаться.
— Куда запропастилась эта скотина? — спросила капитанша, смотрясь в зеркало.— К черту таких вестовых! Завтра же его заменю! Пойти взглянуть, разогреты ли кушанья... Опять, наверное, скажет, что не он их готовил!
Капитанша взяла свечу и направилась в кухню, но не успела открыть дверь, как дико вскрикнула и грохнулась на пол. Ее мать, гости, соседки сбежались на крик кто с лампой, кто со свечой.
За полуоткрытой дверью полутемной комнаты маячило тело Димо, висевшее над койкой, а на полу, у него под ногами, белело платье хозяйки.