Но вот миновала неделя, другая, и Генко, пожалуй, уже насытился свободой; он снова привык ходить куда угодно и делать, что хочется, и уже начал подумывать: а не пора ли начать искать работу? В казармах у него подобных забот не было! Появится лишний грош — он выпьет, повеселится, приволокнется за кухаркой. Генко был тертый калач; своим дамам он дарил подарки и считался первым кавалером среди солдат всего военного городка. Одну служанку даже уволили из-за него: хозяйка застала ее вместе с отважным Генкой в гостиной. Генко до сих пор помнит растерянную физиономию барыни, но не может вспомнить, как он выбрался из этого дома...
Сейчас Генко волей-неволей вынужден был признать в глубине души, что у солдата есть одно замечательное преимущество: ему не надо бороться за кусок хлеба; на вечерней поверке прочитаешь молитву «Хлеб наш насущный даждь нам днесь», и господь бог преподнесет тебе не только хлеб, но и суп и кашу. Штатским хуже, им трудно получить работу, а найти постоянное место и думать нечего. Куда деваться Генке с его двухклассным образованием, если даже люди, кончившие гимназию, бродят, как и он, в поисках работы.
Правда, у Генки была крыша над головой,— дядя не собирался выгонять его из своего дома; да и у отца Генки было в провинции маленькое хозяйство. Но... старик и сам-то еле-еле сводил концы с концами, а Генко за время службы в армии привык и покутить, и поухаживать, и побренчать в кармане деньжатами. Впрочем, он и сейчас не требовал от жизни многого: он не прочь был бы стать рассыльным или наняться к какому-нибудь богачу ухаживать за садом и лошадьми; на худой конец пошел бы даже в извозчики. Генко не хотел только снова браться за кустарное ремесло и особенно за свое прежнее — портновское дело. Но, увы, он очень скоро убедился, что Болгария не нуждается ни в рассыльных, ни в извозчиках и, как это ни грустно, почти не нуждается и в нем, Генке. А тут еще дядя принялся его попрекать: «Почему сидишь сложа руки? Лентяй, не выйдешь ты в люди!»
Вот почему, хочешь не хочешь, пришлось Генке взять в руки своих старых «друзей» — иголку и ножницы. Одно утешало его, когда он поступил на работу к одному известному в городе портному: свое дело он знал так хорошо, что даже сам Найман, по его словам, готов был вместо вывески повесить над входом в свою мастерскую костюм, сшитый Генкой.
Новый хозяин с первых же дней понял, что Генко будет ему отменным и дешевым помощником. Все заказы, требовавшие особо мастерской работы, он поручал только ему. Хотел было передать ему и заказы офицеров, но Генко категорически заявил, что он охотнее лишится еще одного зуба, чем станет обшивать этих «разбойников». Тщетно грозил хозяин выгнать его, тщетно обещал платить ему лишние тридцать стотинок за каждую пару офицерских штанов — Генко не уступал.
«Вот дал бы тебе кто-нибудь из них по зубам, поглядел бы я, согласился бы ты их обшивать или нет!» — думал Генко.
Немудрено, что хозяин прямо остолбенел, когда однажды увидел, что Генко приметывает красный кант к офицерским брюкам. Он удивился еще больше, когда Генко сказал:
— Я сам отнесу их поручику.
Генко ухмылялся в усы при мысли о том, как почувствует себя поручик, когда наденет новые штаны... в которые мастерски зашита толстая игла... Довольный своей тайной местью офицерству, Генко сам отнес брюки заказчику.
После этого случая Генко уже не мог отказываться от офицерских заказов и, согнувшись над каким-нибудь мундиром, не раз вспоминал о выбитом зубе, шепча про себя:
— Черт с ними, ведь не даром же я на них работаю!..
Так промелькнули два года. И вот Генке Михову пришлось съездить в провинцию, чтобы получить отцовское наследство. Решив ни в коем случае не покидать столицы, Генко распродал унаследованное имущество и, вернувшись в Софию, открыл на вырученные деньги собственную мастерскую.
«Теперь я сам себе хозяин,— думал он.— Закажу-ка я такую вывеску: «Генко Михов, гражданский портной».
Будь это возможно, Генко написал бы и еще: «Офицерских заказов здесь не принимают».
Но подумать только! Не успел Генко открыть свою мастерскую, как явился первый заказчик — офицер! Он сказал, что хочет сшить шинель у Генки Михова, так как слышал-де, что Михов—лучший портной. Генко хотел ответить, что не только не станет шить для него шинель, но даже пуговицы не пришьет, однако, сам того не желая, заюлил и сказал:
Хорошо... Сию минутку снимем с вас мерочку...
И затем, старательно снимая мерку с офицера, он время от времени просил его то «поднять ручку», то стать попрямее.
Как только офицер ушел, Генко опомнился и сам на себя подивился: как же он взялся шить шинель этому офицеришке, если надо было просто-напросто выгнать его вон?!
«А можно ли было выгнать? — оправдывался он перед самим собой.— Что ж поделаешь—ремесло!.. Каждый имеет право войти ко мне в мастерскую... К тому же зуб-то мне не он выбил. Этот, может статься, неплохой человек».