В тот вечер он заснул безмятежным сном младенца. Ему снились опера, публика, цветы, овации. Он вышел на сцену. Рядом с ним был Пьетро. Паладини поднес ему, венок, а высокопоставленная дама бранила миланских профессоров.
Против озера, возле отеля «Красивый берег», остановился автокобиль. Шестидесятилетний старик с густыми волнистыми, совершенно белыми волосами, в сюртуке и мягкой широкополой шляпе, легко соскочил на тротуар и сказал:
— Приехали, маэстро Паладини!
Маэстро лениво поднялся с сиденья, вышел из автомобиля и повернулся к озеру.
— Пьетро, сколько времени прошло после нашего первого приезда сюда?
— Ровно два года.
Публике было известно по газетам и афишам о прибытии Паладини, некоторые знали его по фотографиям,— вот почему группа любопытных собралась перед отелем и остановилась на почтительном расстоянии от артиста.
— А Монблан меня сегодня не встречает? — заметил Паладини.
— Он рассердился на вас за то, что вы его забыли,— ответил кто-то.
Паладини усмехнулся и приподнял кепи в знак благодарности за лестный комплимент.
Публика была польщена.
— Да здравствует маэстро Паладини!—закричали вокруг.
Паладини еще раз приподнял кепи и вместе с Пьетро вошел в отель.
Немного погодя Паладини появился на балконе. Спокойная, чистая гладь озера ласкала его взор.
«Два года! А кажется, будто это было вчера. Где-то она теперь?»
К двери подошел Пьетро:
— Маэстро мечтает?
— Нет, вспоминаю.
— Кого? — лукаво спросил старик.
— Не шути. Видишь вон ту скамью? Там мы расстались.
— И там же встретитесь с другой.
— Только не здесь. Осквернить память о ней? Никогда! Ты знаешь, что я искренне любил ее.
— А Мери?
— Мери? Мери — это другое дело.
— И новая будет совсем другой.
— Нет!.. Не надо было останавливаться в этом отеле. Завтра же утром уедем в Мюнхен.
Паладини вернулся в комнату. Пьетро пошел звонить по телефону, потом уехал в оперный театр. Вернувшись, он отыскал официанта.
— Вы знаете, кто со мной приехал?
— Синьор, я итальянец, а маэстро Паладини прославился на весь мир.
— Прекрасно! Сразу видно, что вы благородный человек. Маэстро Паладини действительно прославился на весь мир. Но не это важно. Важно то, что вы — благородный человек, и как таковой, скажите мне: маэстро вызывал вас в мое отсутствие?
— Нет.
Пьетро впился глазами в официанта.
— Лжете!
— Синьор!
— Скажите, сколько вы хотите?
— Я себя не продаю.
— Но торгуетесь... Зачем вас вызывал маэстро?
— Я не лгу. Он меня не вызывал, он сам ко мне пришел.
— Что он заказал?
— Бутылку коньяка.
— Подали?
— Не успел.
— И не подавайте, если хотите быть в приятельских отношениях с моим кошельком. Помните, что я плачу щедро.
Пьетро прошел к Паладини и, оглядев его, обрадовался.
Маэстро сидел хмурый. Значит, официант сказал правду.
— Пьетро! — проговорил Паладини.— Обедать еще рано, я отлучусь ненадолго.
— Прежде всего пообедаем, затем вы должны отдохнуть и, наконец, вы никуда не пойдете.
Паладини рассердился.
— Когда кончится эта опека?
— Когда я умру...
— Ты каждый день собираешься умирать, а мне жить не даешь. Пойми, мне нужно прогуляться.
— Вспомните концерт в Варшаве!
— Слушай, Пьетро,— вкрадчивым тоном начал Паладини,— зачем спорить? Неужели ты не знаешь, что если я захочу, так все равно уйду?
— Хорошо, в таком случае я отменяю концерт.
Паладини вспыхнул.
— Ты что, младенцем меня считаешь?! Вот возьму и уйду!
— Уходите!
— Чудовище!
Когда Паладини говорил вкрадчиво, это грозило бедой. Но сейчас он был сердит, и Пьетро успокоился: Паладини не уйдет.
— Вот свежие газеты; просмотрите статьи о будапештском концерте. А я пока прикажу подавать обед.
Паладини даже не взглянул на газеты.
Немного погодя на балкон вынесли накрытый стол. Сели обедать.
— Маэстро, прошу вас, кушайте поменьше.
— Ты меня скоро уморишь с голоду!
— Сами виноваты! Не надо было рождаться великим человеком.
— Я уж сто раз проклинал судьбу за то, что встретил тебя.
Подали суп. Учитель и ученик съели его молча.
Но вот Пьетро заметил на лице Паладини темное облачко. Всякий раз, как появлялся официант, Паладини поднимал голову, приоткрывал рот, словно желая, но не решаясь что-то сказать. Принесли жаркое. Паладини, не глядя на официанта, приказал негромким, но повелительным тоном:
— Бутылку вина!
На столе перед Пьетро стояла высокая конусообразная бутылка с красивой этикеткой, испещренной изображениями медалей, которые были получены виноделом на выставках.
Паладини налил себе вина. Лицо его прояснилось, глаза ожили.
Сердце у Пьетро сжалось, как сжимается сердце матери, заметившей на лице ребенка опасные признаки возвращения перенесенной болезни.
— Значит, вечером петь не будем? — в отчаянии спросил Пьетро.
— И пить буду и петь буду!..
Паладини поднял бокал, одним духом осушил его, обтер губы, закурил сигару и откинулся на спинку стула. Балкон, озеро, публика — все стало ему таким милым, близким, родным; официант казался славным малым, даже Пьетро больше не раздражал.
— Эх, Пьетро, чудной ты человек! Кто это тебе внушил, что мне нельзя пить? Что ты меня так оберегаешь? Я здоров, как бык... Ем за троих...
— Пьете за десятерых.