— Не упускайте случая. Вы сделаете карьеру. Подумайте хорошенько. Подобные предложения дважды не делают. Кандидатов сколько угодно.
Вкусный ужин, крепкое вино, обстановка — все это было убедительнее доводов Горчинова.
«Вот среда, в которой отныне могу жить и я».
Вирянов вспомнил о службе. Какой унизительной она показалась ему сейчас. «А могу ли я обойтись без нее?— подумал он.— Ведь она дает мне хлеб насущный. А литературная деятельность? Разве она обеспечивает даже виднейших писателей?»
Где-то в глубине его души шла борьба.
Вот в каком настроении Вирянов вернулся домой.
Он чувствовал, что жизнь его дошла до крутого поворота, что он стоит на перепутье. Любимые авторы будили в нем жажду свободы, истины, красоты. Возможно ли обрести все это в какой бы то ни было редакции? Свобода! Но он не был свободен и на службе. И там он был рабом, но рабом чего-то отвлеченного; здесь он будет рабом отдельных лиц. «Главный сотрудник «Болгарского голоса»,— так с гордостью называл себя когда-то Карнолев.
Вирянова так утомила напряженная работа мысли, что он лег, не приняв никакого решения.
Во сне он увидел огромный кабинет, точно такой же, как в доме Горчинова. Увидел себя за письменным столом в мягком глубоком кресле. За дверью посетители. Рассыльный докладывает.
— Пусть подождут!
Кто-то стучит в дверь.
— Войдите!
Входит Аня, улыбается, протягивает руку.
Он встает, идет к ней.
— Аня!
И просыпается.
Утром он отправился на службу и написал прошение с просьбой об отставке. Начальник вызвал его.
— В чем дело?
— Подаю в отставку.
— А потом что будешь делать? Ты что же это, или наследство получил?
— Нашел частную работу.
— Хочешь поступить на частную службу? Да ты с ума сошел!
— Жалованье в два раза выше.
— А пенсия? Пенсия? — проговорил начальник, делая ударение на этом слове.— Ты еще молод, можешь сорок лет прослужить. Опомнись! Кто-то сбил тебя с толку. Скажи мне, кто в Болгарии обеспечивает служащего лучше государства?
— Я уже решил,— ответил Вирянов тоном, не допускающим возражения.
— Пусть так. Я умываю руки.
Вирянов вышел.
Маститый бюрократ растерянно смотрел перед собой. Поведение молодого чиновника было выше его понимания. Ведь он был твердо убежден, что все порядочные болгары должны умирать пенсионерами.
После вечеринки Вирянов и Аня несколько раз встречались в университете, в библиотеке, в театре. Их короткие случайные беседы были ему очень приятны. Он радовался, что знакомство не оборвалось.
Где можно было бы побыть с нею наедине подольше?
Общих знакомых у них не было, пойти к ней он не решался, да она и не приглашала его к себе — не хотела навязываться.
Однажды они неожиданно встретились возле церкви Александра Невского и уже издали улыбнулись друг другу.
— Вы домой, мадемуазель?
— Да.
— Разрешите вас проводить?
— Конечно.
Они подошли к Докторскому памятнику.
— Пойдемте через сквер,— предложила Аня.
В сквере было пусто. Все тут дышало покоем.
— Как хорошо,— проговорил Вирянов,— не то, что в городском парке. Я не люблю его. Центр пугает меня роскошью и нищетой. Раньше я часто приходил сюда, чтобы отдохнуть в уединении. А вы знаете, я приехал в Софию всего с несколькими левами в кармане, но не унывал. Поклялся бороться до победы. Вот на этой самой скамейке я обдумывал план борьбы за свое место под солнцем. Давайте посидим здесь немного,— нерешительно предложил он.
— На этой самой скамейке? — улыбнулась Аня.
Девушка, видимо, не торопилась, она положила рядом с собой книги, сумочку.
Вирянов ни за что на свете не поднялся бы с этого места. Обстановка гармонировала с его настроением. Он сидел рядом с Аней, но чувствовал себя одиноким.
София, редакция, литература — все это не насыщало его души.
— Пишете что-нибудь, господин Вирянов?
— Да, много, но начал тяготиться этим. Творчество только обманывает, но не питает сердца. Хочется жить; все жду чего-то.
— Вы — мужчина, а это другое дело. Нам, женщинам, в частности мне, чего можно ожидать? Я убедилась, что здесь мне не место.
Вирянов, что-то чертивший тростью на песке, негромко проговорил:
— Да, София не для вас.
— Не правда ли? А почему и вы так думаете? — спросила она.
— Вы здесь чувствуете себя гостьей, вас тянет домой.
— Вот я и хочу уехать.
Он растерянно взглянул на нее.
— А университет?
— Я все равно не выдержу — до окончания еще три года. Да и к чему кончать университет? Заниматься я могу и дома. Там я работала больше, а здесь стала лентяйкой.
— Зачем же вы тогда приехали сюда?
— Родители настояли. Хотели даже послать меня в заграничный университет.
— Очевидно, они вас очень любят?
— Ведь я у них одна, балованная дочка.
Как ему хотелось сказать, что есть на свете такой человек, который любит ее больше, чем родители.
Мысленно он шептал ей слова нежного признания, а с языка срывалось другое:
— Вы удивительная девушка.
— Почему?
— Ничуть не похожи на своих подруг. София их окрылила, они упиваются жизнью; а вы от нее бежите. У вас, наверное, есть на это какие-нибудь очень важные причины?