— Да, от матери.
— Нет, я говорю про другие письма, про те, что с вложенными локонами и фиалочками, со следами слез...
— А разве они мешают мне стать столичным жителем?
— Объясню потом. Запомните мои слова: скромность вас погубит.
— Очень жаль, мадемуазель, что я не могу сказать вам тоже самое.
— Браво, браво, Вирянов! — раздалось вокруг.
— Съела? — шепнула Асе подруга.
Ася не смутилась.
— Господин Вирянов, проводите меня домой! Мой ревнивый рыцарь напился и заснул.
— С превеликим удовольствием.
Пьяный открыл глаза.
— Кто это собирается уходить?.. Я тут, тут и останусь! Никто ни с места!
Но Ася наотрез отказалась остаться с ним. Друзья подхватили пьяницу под руки. Он упирался, бранился, угрожал. Кое-как его втиснули в экипаж и увезли домой.
Вирянов ушел с Асей. Она всю дорогу болтала без умолку.
— Вы всегда такой с женщинами? Со всеми?
— Какой? Я вас не понимаю.
— А еще писатель! — презрительно процедила Ася,
Они дошли до ее дома.
— Зайдите, если хотите; я сварю вам кофе.
— Мне что-то спать хочется.
— Вот так комплимент!
— Прощайте!
— Не прощайте, а до свидания!
Вирянов свернул в тот квартал, где жила Аня. Он с удивлением вспомнил о своем поведении в этот вечер. «Что со мной? Такая веселая, нежная девушка, а я?.. Да, мы, мужчины, жестоки, как янычары. Ася такая красивая! Жаль, что от нее за версту пахнет кабаком и мужской компанией... Но Аня! Милая Аня...» — шептал Вирянов.
Звезда Вирянова поднималась все выше.
Теперь он жил в доме редакции «Болгарского голоса», на одной из лучших улиц столицы. Комната у него была большая, светлая, с балконом.
Вышел в свет изящный томик его рассказов.
С Аней Вирянов встречался почти каждый день. Когда вышли его рассказы, он трепетно и благоговейно преподнес ей экземпляр, специально для нее переплетенный, с ее именем на корешке. Аня раскрыла книгу и прочла посвящение: «Милой Ане Царевой — мечте моей жизни». Никогда еще не испытанный, сладостный испуг охватил ее.
Краска смущения залила ее лицо.
— Что с вами? — тревожно спросил ее Вирянов.
— Ничего! Боже мой!.. Книга отпечатана и...
— И что? Что вы хотите сказать?
— Люди... все... в Софии... и там, у нас, прочтут посвящение...
— Вас оно обидело? — ужаснулся он.
— О нет! Но это слишком большое счастье, господин Вирянов.
Ее грудь высоко вздымалась от волнения. Аня взглянула на Вирянова, и в ее взгляде было больше вдохновения, чем во всех его рассказах.
— Аня! — прошептал он и припал к ее плечу.
Томик рассказов упал на землю.
Этот томик стал для Ани евангелием. Каждый вечер она брала его со стола, перечитывала посвящение, целовала каждую буковку и, счастливая, засыпала.
Блаженные дни наступили для Вирянова. Сидя на балконе с газетой в руках и покуривая дорогую сигару, он гордо поглядывал на толпы прохожих, выбравшихся из. своих трущоб в Юч-Бунаре или Подуене [36]. Теперь он смотрел на них не как прежний наблюдатель, но с барским сожалением. Книжка разошлась. Заговорила критика. Автора расхваливали. «Болгарский голос» поместил его портрет с краткой биографией... Какие чудесные минуты проводили они с Аней! Бывали в Банки, Баня- Костенец, Чам-Кории.
Она теперь полюбила Софию.
— А помнишь, Аня, как ты ее боялась?
— Я тогда была глупенькая.
— А сейчас ты боишься чего-нибудь? А?
— Чего мне бояться? Ведь ты со мной! Но счастье, Ваня, особенно счастье женщины, ищет уединения. Как бы мне хотелось, чтобы мы с тобой были одни, но не здесь... а там, у нас, — в саду, у подножья Балкан, где я когда-то мечтала о любви... о тебе... Да, да!.. Мне кажется, что я и тогда часто видела тебя во сне, звала тебя, а ты, гадкий, не приходил, мучил меня. Сейчас я ничего не боюсь. Знаешь, что? Иногда мне чудится, будто кто-то подстерегает нас, хочет нам навредить. Милый, скажи, разве наша любовь кому-нибудь мешает?
Вместо ответа он гладил ее по голове и поцелуями отвечал на тревожные вопросы.
Увы! Предчувствие не обмануло Аню. Что-то действительно подкралось к ней. То был не бесплотный дух, но живое существо из плоти и крови. Аня его еще не видела, не знала его, и потому оно было более страшно, чем призрак или человек, которого знаешь. Так иногда бывает: спокойно засыпаешь, пробуждаешься в приподнятом настроении, беззаботно садишься за стол или спишь и видишь себя в объятиях милой, тем более сладостных, что они тебе лишь снятся, — и вдруг перед тобой из тьмы возникает забытый образ того, кому ты еще не воздал должное. Или просыпаешься утром в радужном настроении, открываешь глаза, на тебя брызжут солнечные лучи, и ты жмуришься, как жмурится балованное дитя, разбуженное матерью, оглядываешься кругом — и видишь на столе письмо, «счет за содеянное». Ты — вечно несостоятельный должник, от колыбели до могилы. А ведь, кажется, всегда был таким кристально честным во всем!