— Ах-ха. Верю. У тебя глаза горят жаждой крррови, — уважительно сказал Вильям. — Будь я дрёмом и будь у меня капля сообррражения, я бы теперь деррржался от тебя подальше. Они нам ещё встретятся, имей в виду, и среди них есть весьма хитррроумные. Они тут, у Коррролевы, стррражами служат.
— Меня теперь не проведёшь! — заявила Тиффани.
Она вспомнила, как страшно ей сделалось, когда чудовище поковыляло на неё, меняя облик. Ещё страшнее было оттого, что дело происходило дома, где всё родное и знакомое. Да, её охватил ужас, когда тварь ломилась к ней через кухню, но и гнев тоже. Как оно посмело вторгнуться в её дом!
Чудовище не просто пыталось убить её, тут было дело чести…
Вильям наблюдал за ней.
— О да, я вижу: твоя ярррость велика и сильна, — сказал он. — Должно быть, ты очень любишь своего малого бррратца, если отправилась за ним сюда, в логово чудовищ.
И Тиффани ничего не смогла с собой поделать — непрошеные мысли явились сами: «Я не люблю его. Нисколько не люблю. Он такой… липкий, и ходит медленно, и отнимает много времени, и вечно орёт, чтобы ему что-нибудь дали. С ним не поговорить. Он просто хочет, и всё».
Но Задним Умом она подумала другое: «Он
Её с раннего детства учили, что нельзя думать только о себе. И она старалась соответствовать. Старалась заботиться о других. Никогда не брала последний кусок хлеба. Но тут было другое.
Она не была ни отважной, ни благородной, ни доброй, и знала это. В том смысле, который люди обычно вкладывают в эти слова, она, Тиффани, таких прекрасных качеств лишена. И теперь она отправилась на выручку брату, потому что это надо было сделать, потому что не знала, как можно этого
…О том, как матушка Болен ходила с фонарём по холмам. В искрящиеся морозные ночи, в бури и шторма, сметающие всё на своём пути, как война… Шла и спасала замерзающих ягнят или баранов, свалившихся с обрыва. Замёрзшая, усталая, она никогда не сдавалась и тяжело ступала сквозь ночь — ради тупых овец, которые никогда не поблагодарят и не наберутся ума, и завтра, может быть, их снова придётся спасать. Она делала это, потому что не делать было немыслимо.
Однажды Тиффани с бабушкой встретили на дороге бродячего торговца. У него был ослик, такой маленький, что его сложно было разглядеть под наваленной на него поклажей. И торговец бил ослика палкой, потому что ослик упал.
Тиффани расплакалась. Бабушка посмотрела на неё и тихонько сказала что-то Грому и Молнии.
Услышав рычание, торговец перестал бить осла. Овчарки встали по сторонам от него так, что он не мог посмотреть на одну из них, не повернувшись спиной к другой. Он поднял палку, чтобы ударить Молнию, и Гром зарычал громче.
— Не советую тебе этого делать, — сказала матушка Болен.
Торговец не был глупцом. Глаза собак напоминали стальные шарики. Он опустил руку.
— А теперь брось свою палку.
Он послушался, выронив палку, будто она вдруг обожгла ему руку. Палка упала в пыль.
Матушка Болен подошла и подобрала её. Тиффани запомнилось, что это был ивовый прут, тонкий и гибкий.
И вдруг, так резко, что невозможно было увидеть движение, матушка взмахнула розгой и дважды ударила торговца по лицу. На щеках его остались две красные отметины. Он хотел было шагнуть к ней, но, должно быть, в последний миг разум всё-таки достучался до него и спас ему жизнь, потому что собаки уже ждали только команды «взять!».
— Больно, да? — ласково спросила матушка. — Так-так… Я знаю, кто ты, а ты, конечно, знаешь, кто я. Ты продаёшь горшки и кастрюли, неплохие, как я слышала. Но одно моё слово — и больше ты в моих холмах ни гроша не заработаешь. Я предупредила. Лучше накорми скотину, чем пороть её. Ты слышал меня?
Торговец кивнул. Глаза его были закрыты, руки тряслись.
— Сойдёт, — сказала матушка Болен, и собаки вмиг снова стали обычными овчарками, подошли к ней и уселись слева и справа, вывалив языки.
На глазах у Тиффани торговец снял часть поклажи с ослика и взвалил себе на спину, а потом очень бережно и осторожно заставил осла встать, и они пошли дальше по дороге. Матушка Болен смотрела им вслед, набивая трубку «Весёлым капитаном». Раскурив её, она проговорила так, словно мысль только что пришла ей в голову:
— Тот, кто может, должен помогать тому, кто не может. И кто-то должен заступиться за тех, кто сам не может за себя заступиться.
Тиффани подумала: выходит, это и означает быть ведьмой? Не такого я ожидала! А в чём тогда хорошая сторона?
Она встала на ноги.
— Идём, хватит рассиживаться!
— Ты разве не притомнулась? — спросил Явор Заядло.
— Идём значит идём!
— Слухай, Кралька наверняк уволокла твоего братца в ейное логово по-за лесом. Ежли ты бу пёхом, уйдёт часов два…
— Я пойду сама! — Перед внутренним взором Тиффани всплыло чудовищное лицо дрёма, но ярость быстро вытеснила видение. — Где моя сковородка? Спасибо. Идём!
