Маленький свободный народец полностью

— Ах-ха. Верю. У тебя глаза горят жаждой крррови, — уважительно сказал Вильям. — Будь я дрёмом и будь у меня капля сообррражения, я бы теперь деррржался от тебя подальше. Они нам ещё встретятся, имей в виду, и среди них есть весьма хитррроумные. Они тут, у Коррролевы, стррражами служат.

— Меня теперь не проведёшь! — заявила Тиффани.

Она вспомнила, как страшно ей сделалось, когда чудовище поковыляло на неё, меняя облик. Ещё страшнее было оттого, что дело происходило дома, где всё родное и знакомое. Да, её охватил ужас, когда тварь ломилась к ней через кухню, но и гнев тоже. Как оно посмело вторгнуться в её дом!

Чудовище не просто пыталось убить её, тут было дело чести…

Вильям наблюдал за ней.

— О да, я вижу: твоя ярррость велика и сильна, — сказал он. — Должно быть, ты очень любишь своего малого бррратца, если отправилась за ним сюда, в логово чудовищ.

И Тиффани ничего не смогла с собой поделать — непрошеные мысли явились сами: «Я не люблю его. Нисколько не люблю. Он такой… липкий, и ходит медленно, и отнимает много времени, и вечно орёт, чтобы ему что-нибудь дали. С ним не поговорить. Он просто хочет, и всё».

Но Задним Умом она подумала другое: «Он мой. Моя земля, мой дом, мой брат! Да как они посмели тронуть моё!»

Её с раннего детства учили, что нельзя думать только о себе. И она старалась соответствовать. Старалась заботиться о других. Никогда не брала последний кусок хлеба. Но тут было другое.

Она не была ни отважной, ни благородной, ни доброй, и знала это. В том смысле, который люди обычно вкладывают в эти слова, она, Тиффани, таких прекрасных качеств лишена. И теперь она отправилась на выручку брату, потому что это надо было сделать, потому что не знала, как можно этого не сделать. Она подумала о…

…О том, как матушка Болен ходила с фонарём по холмам. В искрящиеся морозные ночи, в бури и шторма, сметающие всё на своём пути, как война… Шла и спасала замерзающих ягнят или баранов, свалившихся с обрыва. Замёрзшая, усталая, она никогда не сдавалась и тяжело ступала сквозь ночь — ради тупых овец, которые никогда не поблагодарят и не наберутся ума, и завтра, может быть, их снова придётся спасать. Она делала это, потому что не делать было немыслимо.

Однажды Тиффани с бабушкой встретили на дороге бродячего торговца. У него был ослик, такой маленький, что его сложно было разглядеть под наваленной на него поклажей. И торговец бил ослика палкой, потому что ослик упал.

Тиффани расплакалась. Бабушка посмотрела на неё и тихонько сказала что-то Грому и Молнии.

Услышав рычание, торговец перестал бить осла. Овчарки встали по сторонам от него так, что он не мог посмотреть на одну из них, не повернувшись спиной к другой. Он поднял палку, чтобы ударить Молнию, и Гром зарычал громче.

— Не советую тебе этого делать, — сказала матушка Болен.

Торговец не был глупцом. Глаза собак напоминали стальные шарики. Он опустил руку.

— А теперь брось свою палку.

Он послушался, выронив палку, будто она вдруг обожгла ему руку. Палка упала в пыль.

Матушка Болен подошла и подобрала её. Тиффани запомнилось, что это был ивовый прут, тонкий и гибкий.