Это была не та темнота, которая может быть днëм в тëмном помещении. Это была даже не та темнота, которая может быть ночью. Вокруг не было ни одного блика, ни одного смутного очертания. Даже пресловутых цветных точек-мошек перед глазами не было. Вокруг царствовала абсолютная чернота. И тишина. Стало не по себе. Я закричал, но снова кроме звука своего голоса ничего не услышал. Он утонул, задохнулся во мгле. Опираясь о стену рукой, я по памяти попробовал выйти в зал. И только когда я наткнулся бедром на что-то пластиковое, я понял, что почти у цели. По другому понять, что я в зале, было нереально, ведь вокруг было так же темно.
Я позвал бармена, но он не ответил. Не было слышно его слов или дыхания. Я не слышал шума с улицы. Я ничего не слышал, кроме собственной сбивчивой отдышки. Я был решительно настроен убежать из этого места. Идти сюда было отвратительной идеей.
Вдруг за спиной я услышал скрип. Протяжный и оглушающий в этой тишине. Открылась какая-то дверь. Я застыл. Этот звук раз за разом прокручивался в моей голове на разные лады, как заезженная пластинка, чтобы осознать, на сколько он опасен. И мозг сделал вывод, что опасность достигает крайней степени. Быстрым шагом, чтоб не налететь на стол снова, я пошёл к месту, где должна была быть входная дверь. Я быстро нашарил ручку и дëрнул, предвкушая спасительный свет.
Но на улице меня встретила та же чернота. Такого не бывает в природе. Хоть глаз выколи. Ни одного силуэта. Будто я ослеп. Я ощупал свои глаза. Они были на месте, моргали и открывались. По крайней мере они были целы. В голову лезли отвратительные мысли о том, что придëтся смириться с жизнью инвалида. Но прежде предстояло покинуть рынок.
Я закричал. Тишина. Как в погребе, только без эха. Ни машин, ни птиц, ни ветра. Листья деревьев молчали, прикидываясь пластиковыми декорациями. Сердце моё заколотилось так, что приглушало крики. Боже, как же было страшно. Я боялся остаться один, я боялся никогда не выйти из этой мглы. И метался от стены к стене, как напуганная мышь, как та же глупая муха. Жужжал на своëм, на перепуганном, пищал что-то от страха. И резко встал.
Грудную клетку будто разорвало. Пока я метался, по неосторожности наткнулся на что-то. Изо рта хлынула кровь, мешая дышать. Я застыл. Как так? Боли не было. Футболка быстро промокла, видимо, напитавшись кровью. От мысли, что она теперь красная, стало не по себе. Думать о том, что у меня в груди дыра, аккурат напротив сердца, было страшно. Я закашлялся. Слишком много крови. Становилось тяжело дышать. Лëгкие будто не слушались. Они тоже набухали, наполняясь кровью. Я положил трясущиеся руки на то, что торчало из моей груди. Что-то длинное и металлическое. Я был нанизан на какой-то шест, как виноград на шпажку.
В этой мгле заходили размытые хороводы. Перед глазами плыло. Брызнули слёзы. Я вспомнил о маме и о коте. И потерял сознание.
Очнулся я лёжа на чëм-то колючем, на какой-то траве. Вроде, это была солома. Точно сказать не могу, ведь меня окружала всë такая же мгла. Но теперь я не мог пошевелить ни одним мускулом. Моё обескровленное тело не желало двигаться. Но я был всë ещё жив!
Я услышал щелчок. Шипение. Звук, похожий на колесо зажигалки. Искрящееся пламя. Кто-то поднëс к моей голой коже горелку. Сильная струя обдала жаром, но боли не было. Меня жарили пламенем горелки по периметру: руки, ноги, тело. Я чувствовал, как скукоживаются волоски на теле, как они плавятся и трухлеют. Под кожей медленно плавилось сало.
После меня накрыли чем-то колючим. Присыпали сверху той же соломой и подожгли, удаляя остатки волос. На мне тлели колючие травинки, обжигая и раздражая. Стало очень жарко. Даже жарче, чем в бане. Но боли не было.
После неприятной процедуры с соломой меня омыли ледяной водой. Огромные ладони водили по ногам, по впалому животу, бездыханной грудной клетке. И эти поглаживания были далеки от эротических прикосновений к бëдрам. Скорее, наоборот. Это было антиподом сексуальности. Меня ощупывали и чистили, как свинью.
В голову пришла мысль, поражающая своей нереальностью. Был бы я ещё жив, то похолодел бы. Но куда уж сильнее? В тот момент я понял свою участь.
Когда-то давно я с отцом разделывал тушу свиньи. Не на продажу, а так, на шашлык, рульку, фарш. В домашние нужды. Мне это зрелище въелось в память, как вишнёвый сок в белое полотенце - хер выведешь. Так мерзко было при виде кишок, крови, кровавых ножей. И, лëжа на обгорелой соломе, я представлял себя этой тушей. Пока огромные руки смывали с меня смолу и гарь, перед глазами стояла картина опалëнного порося. Мой отец любовно, с предвкушением тëр труп, отмывая его до бела, до желтоватой кожи.
Банные процедуры прекратились. Было очень холодно. Капли стекали с боков, неприятно щекотали. По ушам ударил лязг, будто кто-то точит ножи друг о друга. Меня собирались вскрыть. Стало дурно. Был бы я жив, то позеленел бы от страха и тошноты. Я бы попытался извертеться, закричать, закрыться. Но я не мог даже моргнуть или вздохнуть.
