Стоит молчит. Я повторил вопрос.
Пришла в себя.
— Да так вот просто стою. А вы клещика уже вынули?
— Ты мне клещиком зубы не заговаривай. Я тебя спрашиваю, что ты здесь делаешь и что у тебя написано? Кто такой Обама, ты знаешь?
— Ну, этот…
— Этот кто?
Молчит.
— Ты можешь мне сказать, кто он, этот Обама?
— А чего спрашиваете? — вмешалась отказница от печенек. — Тут же написано: «Обама — чмо».
— А я, — говорю, — с вами не разговариваю. — И опять обращаюсь к Шуре: — Как ты сюда попала?
Мнется, отвечает неуверенно:
— Погулять вышла, а тут, смотрю, народ, ну я и это…
— Ага, за двадцать километров вышла погулять — а тут народ… Ну, а все-таки, что за лозунг ты держишь?
Она такую рожу скривила невинную:
— А я не знаю. Мне дали.
— Кто дал?
— Так этот же… Тимофей Сергеевич.
— Семигудилов? И заплатил тебе?
— Обещался.
— Сколько?
— Сто рублей.
— Всего-то?
— А что же. Я женщина простая, деревенская, малограмотная. Мне столько, сколько вам, не дадут.
Она начала рыдать, каяться, а я ее стал стыдить:
— Эх, дура ты, дура дурацкая! Как же, — говорю, — ты ночью дом оставила, собака одна взаперти, может, ночью от страха воет, а ты здесь с этой идиотской картонкой за сто рублей!
Пока я ее стыдил, а она рыдала, мне стало жаль ее.
— Ладно, — говорю, — брось эту гадость и иди домой, а сто рублей Семигудилову брось в морду. Я тебе дома верну вдвойне.
Не помню, как дошел до машины. А там все то же. Машина наша стоит среди других — большая у светофора для столь позднего или, наоборот, слишком раннего времени толпа. Вдоль дороги выстроились в ряд собранные по разнарядке представители рабочего класса и бизнеса, студенты, которым пообещали по двести рублей за выход, военные без погон, которым пообещали по сто, православные активисты с обиженными лицами, а между ними женщины с детьми. Молодые и старые, мамы, тети и бабушки с мальчиками и девочками в возрасте лет от четырех до четырнадцати.
— А вы что тут делаете? — спросил я какую-то из старушек.
— Да вот внучонка привела Илюшку, и другие так же, кто сыночка, кто внучка, кто племяшку.
— А зачем?
Она охотно объяснила, что скоро будет ехать наш Главный и Любимый и может обратить внимание. А у него есть привычка: если по дороге заметит малыша с симпатичным пузиком, то обязательно остановится и поцелует в пупок. И это как святое благословение, как причисление дитяти к лику ангелочков небесных.
— Ну что ж, — говорю, — ждите, надейтесь.
Вернулся в свою машину, а там — сонное царство. Варвара спит, Паша за рулем кемарит и Иван Иванович сопит в дальнем углу. Зинуля, отвернувшись к окну, тихо плачет. Я спросил, в чем дело, оказалось то, чего я и ожидал.
— Умерла, умерла роженица. — Зинуля плачет и сквозь слезы шепчет: — Ненавижу! Никогда не прощу! Ненавижу Обаму и Хиллари Клинтон!
— За что? — спрашиваю.
Она утерла слезы краем воротника и посмотрела на меня недоуменно.
— Как за что? Женщина умерла. Почти что на ваших глазах. А вас это что, никак не трогает?
— Очень даже, — говорю, — трогает. Но при чем тут Обама и Клинтон?
— А что же, по-вашему, совсем ни при чем? Женщина молодая, двадцать четыре года. Представляете?
— Представляю. А с американцами какая связь?
— В том-то и дело, что никакой.
— Не понимаю.
— Объясняю на пальцах. Женщине двадцать четыре года. Ей бы еще жить и жить. И ребенок, еще не родившийся, тоже погиб, а вы говорите, при чем тут Обама.
На этих ее словах я опять отключился.
