– Граждане и гражданки! – вещал журналист Якин, плеская водку. – Россия верила нам, а мы её обманули. Сволочи, пирующие в час великой скорби и нищеты. Осквернённый некрополь отчизны на вашей совести. А есть ли она, эта совесть? А есть ли она, эта Россия? Нет ни хуя ни того, ни другого! Есть эфир, пронзенный солнечными фотонами, и голодные мрази, пожирающие лангустов с полным отсутствием уважения к конституции (лангустов, кстати, на столе не было). Моральная дефекация, господа. Разве это хотел увидеть Карл Маркс? Разве ради этого Христос кончался на кресте? Нет! Они хотели видеть людей, идущих к свету. И чтоб сердца их бились в унисон с революционным пульсом, а глаза смотрели чисто и в них бы проглядывалась вера! Вера в торжество бытия над сознанием. Платон лоханулся со своими двучеловеками! Каждой твари по харе! Епископ Беркли – теологический отморозок с криминальными наклонностями. Один только Гегель – настоящий пацан, да и то потому, что немец. Тухленко, ты жрёшь рыбу, но никогда не станешь апостолом! Итак, я пью за юбиляра!
Концовка речи всех насторожила. Даже меня. Какой, блядь, юбиляр? Я тыкнул журналиста в бедро вилкой. Тот в одиночестве выпил, мутно посмотрел на меня и выразительно сказал.
– А у нашего гостя из Заира сегодня день рождения.
– Неужели? – ехидно спросил Грохотов.
Негр к этому времени уже опустил чело в тарелку. Якин сильно толкнул его в плечо.
– Yes! Спасибо вам, браты! Хоп! – резво встрепенулся Зуаб.
Тут всех прорвало. Гости кинулись поздравлять именинника, который ничего не понимал, но дико радовался неожиданному вниманию. Я тихонько отвёл Якина в сторонку и сказал:
– Это ты хорошо придумал, а то, как-то без повода….
– Да ладно, хуйня и негру приятно, – вдруг застеснялся журналист.
К нам подошёл Грохотов.
– Сегодня у мэра день рождения, – сообщил он.
– Какая, нахуй, разница, – сказал я.
На этом и порешили.
А гульбище набирало обороты. Откуда-то притащили искусственную новогоднюю ёлку и бенгальские огни. Начинающая поэтесса Андромеда захлопала в ладоши и прочитала какую-то дрянь. Все стали поздравлять друг друга с Новым годом. Идиотизм в тринадцатой степени. Хоровод вокруг мраморной колонны. Блядь, не этого хотелось! Ближе к полуночи очнулся глава администрации и, как тень забытых предков, забродил меж танцующих пар. Пел Джо Кокер в магнитоле. Скрипачи порастеряли свои инструменты и наперебой приставали к молоденьким актрисам. Старых актрис никто и даром не хотел, поэтому они пили с осветителями и жаловались на скудность репертуара. Постепенно пары стали расползаться по углам на предмет необузданной похоти. Начинающая поэтесса Андромеда ушла с Грохотовым и перестала быть начинающей.
Я сидел за столом, словно меня исключили из комсомола. Я как будто потерял что-то важное и нужное. Нет, я тоже хотел романтических забав. Но чтоб с большой буквы, как в эпоху «золотого века». Эта нероновская оргия заебала до блевотины. Якин тоже скис в окружении сексуального эстетства и половой неряшливости.
Появился Грохотов и сказал:
– Эта дура сосет также, как и пишет.
Налицо признаки душевного отравления. Пора менять среду. И тут я вспомнил о негре.
Батюшки, куда же он делся? Ведь у него все деньги и дух дикого воина.
– Грохотов, найди негра и давай валить отсюда, – попросил я шофера.
Тот мгновенно исчез и через пять минут привёл Зуаба, на правой руке которого повисла актриса Вострикова, пытаясь расстегнуть тому ширинку. Негр был в восторге от белой женщины, не зная, что семь человек уже ловили от неё триппер, а один стал гомосексуалистом.
– Зуаб, хочешь увидеть ночной город и его великие тайны? – спросил я, пока Якин хитрыми пассами отфутболивал актрису в глубину сцены, где её пожирал красными глазами вконец очухавшийся мэр.
– Да, да! Ночной город, билять! – обрадовался негр.
Мы переглянулись и незаметно покинули театр, предварительно сунув Шацу стопочку денежных знаков. Почему-то за нами увязался снабженец Тухленко. Да хуй с ним. По еблу он рано или поздно получит, а пока пусть его.
Ах, да, забыл. Проходя по вестибюлю, я со всей дури всадил пустую бутылку в портрет Льва Толстого. Портрет треснул и надломился, в том самом месте, в котором я его прошлый раз захуячил. Не люблю я этого отлучённого
ещё со школы. Из-за бороды не люблю и вообще. А граф-писатель смотрел на меня с портрета и как бы говорил: – Ну, блядь, помяни моё слово, сегодня что-то случится и явно не в твою пользу.
Я мысленно послал его в жопу. Так мы и поговорили сквозь века и расстояния.
Мы поймали такси и поехали на окраину города – туда, где фонари горят через один, а получить «перо» под ребро легче, чем поковырять в носу нечистым пальцем. Это настоящая клоака. Дешёвые спальные районы, где всегда можно найти милый притончик хозяюшки Вали и не парить себе мозги о всяких там приличиях – как в обществе, так и вообще.
