В тот день Пантила отступил, но всё равно не сдался. Он рыскал за Нахрачом до весны, однако горбатый вогул сохранил тайну Ен-Пугола. В тайге Пантила понял, в чём причина упорства Нахрача. Язычество Ваентура зиждилось на том, что Нахрач – и князь, и шаман. Он помыкал таёжными демонами – подкупал их, бил или уговаривал. Демоны подгоняли вогулам добычу – зверя, птицу, рыбу. Поэтому вогулы верили Нахрачу безоглядно. Так Ваентур и жил. А Нахрач был неуязвим. Как отлучить его от демонов? Никак. Только убить. Но Христос не дозволяет убивать. И всё же у Нахрача имелась слабость – тщеславие. Нахрач гордился тем, что владеет идолом Ике-Нуми-Хаумом, по-остяцки – Палтыш-болваном. Палтыш-болван, одетый в кольчугу Ермака, некогда был главной святыней Коды, а Кода некогда была главным княжеством Оби. Владеть прадедовским идолом для Нахрача означало присвоить древнюю славу Коды. И Нахрач не отдаст Ике, не отдаст кольчугу. Но тщеславие – грех, и он рано или поздно сгубит Нахрача.
Весной Пантила придумал, что́ ему надо делать.
– Я больше не буду искать путь на Ен-Пугол, – сказал он Новицкому. – Пускай этот путь покажет мне Айкони.
Пантила Алачеев, князь Певлора, знал всё, что приключилось с дочерью Ахуты Лыгочина. И он встретил Айкони здесь, в Ваентуре, когда сжигали поддельного истукана. У Нахрача Айкони служила сторожем Ен-Пугола.
У Новицкого зазвенели все напряжённые тяги души. Пантила – потаённо-пылкий, но доныне смиренный молодой остяк – внезапно обретал жёсткость охотника, только охотился он теперь не за песцами, а за демонами. Остаётся ли Пантила ему другом, или превращается во врага?
– Яко же ты еи прынэволышь? – угрюмо спросил Григорий Ильич.
– Она не может сидеть на болоте всегда. Она придёт в деревню. А я захвачу её. Она поджигательница. В Тобольске её обещают бить кнутом. Она не захочет в Тобольск и покажет мне путь на Ен-Пугол, чтобы я её отпустил.
– Нахрач не дасть тобы трымати Аконю у полоны, – возразил Новицкий.
– Нахрача я не спрошу.
– Вин забэрэ еи от тоби сылою. Ты ж однэ.
– Я один? А как же ты, Гриша? – Пантила испытующе посмотрел на Новицкого. – Разве ты не поможешь мне? Или боишься Нахрача?
Григорий Ильич не знал, кто опаснее для Айкони: Нахрач с демонами или Пантила с тобольскими кнутами. Против Нахрача он бессилен, но от Пантилы он Айкони убережёт.
– Я з тобою буду, Панфыл, – решившись, пообещал Григорий Ильич.
И вот сейчас он гнал лодку вверх по Конде в деревню вогулов, куда через леса напрямик ушла Айкони. У вогулов Айкони караулил Пантила.
Избы Ваентура были косматыми от торчащей конопатки, будто медведи. Укрытые взъерошенными кровлями из бурого лапника, они стояли на коротких столбах и не имели подклетов. Дом Нахрача ничем не отличался от других вогульских домов. Айкони скинула с плеча копьё, поднялась по бревну с вытесанными ступеньками и обеими руками толкнула низенькую дверь на кожаных петлях. Пантила опрометью метнулся за Айкони, упал на четвереньки и через бурьян пополз под брюхо избы. Он надеялся, что сквозь щелястый пол услышит что-нибудь важное. Он обжигал руки крапивой и расталкивал разный хлам, выброшенный Нахрачом: рваные берестяные короба, остовы нарт, дырявые вентери, сплетённые из лозы. Если Нахрач обратит внимание на шорох под избой, то подумает, что там возятся собаки.
– Я пришла, – сказала Айкони.
– Зачем? – вопросом ответил Нахрач.
– Улама говорит, что по Конде плывёт лодка русского шамана.
– Ике страшится его?
– Ике страшится.
– Хорошо. Я понял. Уходи обратно.
– Я устала на Ен-Пуголе одна, – возразила Айкони. – Я хочу к людям.
– Ещё рано. Я позову тебя, когда будет можно. Уходи.
– У меня кончилась соль. Я сломала топор.
– Возьми у меня соль и топор и уходи.
Нахрач проводил Айкони до ворот в ограде своего подворья. Пантила дождался, пока Нахрач уберётся обратно в избу, и на локтях пополз наружу. Надо было взять нож и верёвку и бежать за Айкони, пока её ещё можно догнать. Пантила уже придумал, что делать дальше.
А возле своего сарая Пантила столкнулся с запыхавшимся Новицким.
– Я бачив Аконю! – взволнованно сообщил Григорий Ильич.
– Она была тут. Нахрач сказал ей вернуться на Ен-Пугол, – ответил Пантила. – А где ты видел её, Григорий?
– На бэрэжи… Нижче за тэчиею на тры вэрсты.
Пантила вперился куда-то в пустоту, лихорадочно размышляя о пути, по которому Айкони пробирается на Ен-Пугол, не оставляя следов. Её болото непременно соединяется с Кондой какой-нибудь протокой, незаметной лесной лывиной. Топкая лывина затягивает следы. Скорее всего, Айкони идёт от болота до Конды по лывине, а дальше – по берегу в рогатую деревню. Значит, лучше всего будет схватить Айкони где-нибудь на берегу Конды, пока она не свернула в тайгу, – там её уже никто не сможет отыскать.
– Гриша, владыка на Конде, – Пантила посмотрел Новицкому в глаза, чтобы убедиться, ясно понимает ли его Новицкий. – Он близко. Ты сейчас возьми облас и жди, где Щучий обрыв. Я поймаю Айкони, приведу туда. Мы трое, ты, я и она, уплывём к владыке.
