Пантила продирался в полутьме через тайгу и думал о своих предках-кодичах, которые век назад сражались в этих дебрях с вогуличами, предками Нахрача. Виной тому были русские. Чем они отличались от жителей леса? Умом? Нет. Отвагой? Нет. Жестокостью? Тоже нет. Они отличались тем, что ели хлеб, который сами и выращивали. А люди леса ели то, что давал лес. Растить хлеб русским помогал Христос, а добывать зверя в тайге остякам и вогулам помогали демоны. Хлеб – вот основа русской веры. Он, Пантила, когда крестился, ел хлеб – тело Христа. Пока жители тайги не начнут есть свой хлеб, они не откажутся от богов, демонов и капищ. А Нахрач не позволяет своим людям подумать о хлебе, потому что укрощённые им демоны подгоняют вогулам добычу. Нахрача тешит власть, ему нет дела до богов. И потому не надо убивать богов, которые живут так, как должны, и не умеют иначе. Надо порвать связь людей с богами тайги.
Нахрач – тот кол, которым его народ прибит к своему злосчастию. Надо выкорчевать кол. Люди тайги и боги тайги разойдутся по разным путям, и все останутся живы. А для чего ещё всемогущий и добрый Христос призвал его, кодского князя Пантилу? Чтобы спасти не только людей леса, но и богов леса, которые не понимают, кому служат, и не ведают, что творят! Только так он, Пантила, сможет примирить зов крови и зов правды.
…Последние телеги прокатились по старому тракту лет тридцать назад. Заброшенная дорога заросла берёзами, осинами и рябиной – беспородный мусорный лес всегда первым занимал все вырубки и гари. В обесцвеченной ночной мгле деревья стояли как призраки. На обочине высился ветхий и покосившийся голбец – крест с кровлей. Может, когда-то здесь похоронили умершего купца, а может, крест поставили в благодарность за избавление от разных напастей на трудном пути. На кровле креста чернел мох.
– Сроду так могиле не радовался, – усмехнулся Емельян, сбрасывая с плеча мешок с поклажей.
И тотчас голбец с тихим скрипучим стоном повалился набок, словно исполнил своё дело до конца и испустил дух.
Вытоптав полянку, Лёшка и Емельян развели костёр, Пантила принёс в котелке воды из лужи, отец Варнава и дьяк Герасим насобирали валежника. Огонь приободрил. Владыка сидел на коряге и молча глядел на угли.
Он так устал, что ни о чём не думал. Он растерял желание жечь идолов и больше не хотел ни с кем спорить об истинности веры. На это не хватало сил. Свирепые языческие дебри, угрожающие смертью на каждом шагу, пожрали в нём жажду благих поучений. Филофей просто пробирался вперёд, надеясь не быть своим товарищам обузой. И это было очень правильно. С тех пор как над его кельей в Тюмени вдруг захлопали крыла Гавриила, он стремился к ясности слова и дела. И здесь, среди демонов, эта божественная ясность наконец осияла его. Он достиг чертога. Он догадался: в том, что он, старик, просто идёт через погибель по тайге вперёд, и заключается его проповедь.
– Надо дымокур сварганить, – сказал Лексей Пятипалов. – Хоть немного вздремнём без гнуса. Я там недалече видел трухлявину – как раз сгодится.
– Да, дело, – кивнул владыка.
– Герасим, дьяче, пойдём со мной, одному не унести.
Лексей и Герасим направились куда-то к матёрому лесу.
– Далеко ещё до Сатыги? – спросил Емельян у Пантилы.
– Вёрст тридцать, но уже по старой дороге.
– День ещё топать, – прикинул Емельян.
Котелок забурлил. Пантила развязал заплечный мешок и достал из него мешочек поменьше – с крупой.
– Был бы лук – я бы зайца подбил, – сказал Емельян. – Зайцев тьма.
Отец Варнава шлёпнул комара на шее.
– Скорей бы в дым, – пробормотал он.
– Так не сиди колодой, а поди да помоги, – посоветовал Емельян.
Варнава со вздохом побрёл вслед за Лексеем и Герасимом.
– Как там Гриша? – задумчиво спросил Пантила.
– За Григорием Ильичом из Сатыгиной деревни сразу лодку вышлем, – сказал владыка. – Негоже ему нас ждать. Ему отвары нужны и припарки.
Но внезапно из сумрака донёсся полный ужаса вопль отца Варнавы:
– Святы боже! Спаси меня, господи!
Емельян вскочил. В руке у него блеснула сабля. Пантила тоже вскочил.
– Бегите к нему! – с трудом поднимаясь, приказал владыка. – Живее!
Емельян и Пантила ринулись в сумрак на крик.
Отец Варнава стоял в траве на коленях и крестился. А перед ним вздымались две сосенки с ещё свежей пушистой хвоей. Они были прямые и тонкие – толщиной меньше пяди. И на них на высоте человеческого роста были нанизаны казак Лексей и дьяк Герасим. Стволы сосенок проткнули людей насквозь. Лексей и Герасим безвольно свесили руки и ноги, будто казнённые. Стволы под ними блестели потёками чёрной крови. Казалось, что сосны выросли мгновенно – выметнулись, точно выстрелили собой из-под земли, и пронзили людей навылет, словно копья, а потом вознесли мёртвых над травой и безмятежно зазеленели поверху.
– Избави нас от лукавого!.. – положив крест на лоб и на грудь, пробормотал владыка.
А Пантила увидел бубен, что валялся в траве. Это был бубен Нахрача.
Вокруг мягко простиралась туманная тишина.
– А ты изменился, Ваня.
– И ты, Маша. Такая взрослая стала… Чужая…
Маша помедлила.
– Ты вспоминал обо мне – там, в плену?
