– Я мало чем могу помочь вам, Дитмер, – сказал Табберт. – Я не был знаком с этими мятежниками и не знаю, кто из них выжил. Могу сказать лишь то, что спаслась некая женщина – любовница Симона, сына господина Ремезова. Она была тесно связана с беглецами, хотя и не содержалась в том подвале, где были заключены прочие. Но она должна всё знать.
– Как мне её отыскать?
– Это несложно. Её отдали в монастырь.
Дитмеру, секретарю губернатора, не составило труда упросить игуменью Ефросинью разрешить встречу с сестрой Пелагеей.
Дитмер ждал Епифанию на том же месте, где недавно ждал её Семён. Матушка Ефросинья вывела Епифанию и придирчиво осмотрела Дитмера.
– Дозволяю на четверть часа, – скупо уронила она.
Дитмер удивился тонкой красоте Епифании. Любопытно, почему эта женщина отреклась от радостей мира? Воистину, русские – самоистязатели.
Епифания тоже разглядывала Дитмера. Холёный офицерик. А по глазам видно, что сердце у него – как вёрткая ящерица. Она уже встречала таких людей. Такой человек и отправил её в ад. Это было бесконечно давно, однако Епифания запомнила его – первого из многих. Когда солдаты нашли скит на Сельге и схватили Авдония, светлого инока, Епифания – крестьянская дочь Алёна – кинулась на жениха-доносчика с ножом… И в Олонецком заводе на следствии молодой офицер бил её, натянув перчатки, чтобы не испортить пригожести лица и тела синяками и кровоподтёками; сломив волю, офицер снасиловал её, не пощадив и девства. И потом начались скитания по острогам и казематам, потянулись большаки в тайге, посыпались дожди, засвистели плети, зазвенели оковы. А завершилось всё пылающим Кораблём.
– Скажи мне, милая, – попросил Дитмер, – не говорил ли кто из твоих знакомцев о каких-либо тайных строительных работах?
Дитмеру поневоле захотелось понравиться этой бабе, и он улыбнулся.
– Были такие, – сдержанно ответила Епифания.
Она заметила, что офицер насторожился и даже дышать стал глубже.
– И в чём суть тех работ?
– Делали подземный ход из церкви в палату.
– Из Покровской? – Дитмер указал пальцем на колокольню, что торчала над заснеженными кровлями торговых балаганов Софийской площади.
– Тогда она без именования была.
– Существует ли ныне тот ход?
– Мне не ведомо.
– А как его найти?
Епифания взглядом обшаривала лицо Дитмера. А Йохим Дитмер, сын нарвского бургомистра, не знал, что такое Денница – гневная Чигирь-звезда.
– Я сама того не видела, но брате наш Хрисанфе поминал, что в стене подклета осталась трещина. Разбей её, и за ней – ход.
Дитмер еле взял себя в руки. Нельзя было показывать этой монашенке, что он торжествует. Он раскусил губернатора! Он подобрался к тайне его сокровищ с того края, с какого губернатор и предусмотреть не мог!
– Стены ломать – не моя работа, – свысока сказал Дитмер, изображая безразличие. – Это не то, что я хотел узнать.
– Тогда прощай, – ответила Епифания.
Она тоже улыбнулась – но в её улыбке не было ничего доброго: так улыбаются солдаты, пробуя пальцем остроту отточенного багинета.
Однако Дитмер ничего не заметил. Он уже думал только о кладе.
Он решил идти в церковь нынче же вечером.
Нынче вечером и Ваня решил поговорить с Ремезовым начистоту. Ваня больше не мог молчать. Он вспоминал те страшные месяцы в осаждённом ретраншементе, вспоминал холод, бескрайние снега и темноту, которую нечем было разогнать, потому что не хватало дров. Вспоминал знамя на флагштоке, полощущееся на ветру под синим небом – таким студёным, что даже ангелы в нём не пролетали, боясь обморозить крылья. Вспоминал джунгарский штурм: как рубился на куртине капитан Ожаровский; как канонир взорвал себя вместе с пушкой; как умирающие солдаты в землянке госпиталя бессильными руками рвали всадника, провалившегося к ним сквозь крышу; как сам он тащил убитую лошадь, чтобы перегородить проход в крепость… Вспоминал вал из мертвецов: в этот вал положили и поручика Кузьмичёва, и безрассудного барабанщика Петьку Ремезова… Если он, Ваня Демарин, не откроет правду о причинах той войны, то предаст всех, живых и мёртвых, как предал их губернатор Гагарин, натравивший джунгар на войско Бухгольца. А Иван Дмитриевич сейчас отвечает на суде. Он честно исполнил долг командира, но его могут повесить, потому что он не победил.
Ваня вызвал Машу в сени.
– Мне, Маша, уже невмоготу, – негромко сказал он. – Хоть осуди, хоть совсем убей, но у меня душа рвётся! Я не Каин. У меня совесть горит.
Маша испытующе глядела на него исподлобья.
– Я думал, Маша, мы старика щадим, а пощадили вора!
Маша несогласно замотала головой.
– Не только в батюшке дело, и не только в Матвее Петровиче! – ожесточённым шёпотом возразила она. – Ещё ведь и в товарищах твоих! Сейчас народ думает, что они погибли за отечество. А скажешь правду – значит, их ради чужого воровства убили. Кого это утешит, Ванька?
Ваня горько усмехнулся.
– И так неладно, и эдак нехорошо. Я же понимаю, Маша, что от правды никому лучше не будет. Но отечеству без правды нельзя. Вот и всё, что знаю.
