– И зачем же я понадобился протестанту? – улыбнулся Филофей.
– Моя просительность не касать религий, – Табберт вежливо улыбнулся в ответ. – Мне следует начать далеко. Господин митрополит, я хотеть писать книга о Россий для европейского читательства.
– Благое начинание.
– Да, так. Но мне нужен знатец… э… знаватель страна. Я хотел бесед с Симон Ремезов.
– Лучше него никто не пособит, – согласился Филофей.
– Но мы иметь ссора. Я просить вас идти где середина между меня и Симон для примирений.
– А в чём суть вашей распри, господин Табберт?
– О, увы, совершить ошибка только я! – Табберт на мгновение наклонил голову, обозначая признание своей вины. – Изволите знать?
– Думаю, надо. Говорите по-немецки, господин офицер, – и Филофей сам перешёл на немецкий. – Надеюсь, моих познаний хватит.
– Превосходно! – оживился Табберт.
Григорий Ильич не хотел подслушивать, но Табберт, сменив язык, уже не приглушал голоса, и Новицкий всё равно слышал его рассказ об Айкони, украденной книге Ремезова и пожаре в мастерской. Григорий Ильич застыл у канунного стола, утыканного горящими свечами. Слова Табберта словно бы разбили тонкий стеклянный пузырь, в который Григорий Ильич заключил свою любовь, и сейчас сердце Новицкого окатило внезапной болью: ничто в нём не умерло – ни тоска, ни горечь. Озноб иголками побежал по спине.
– Уверяю вас, господин митрополит, что у меня и в мыслях не было присваивать эту злополучную книгу Симона, – говорил Табберт. – Всему несчастье та девочка-дикарка, служанка. Она поступила в высшей степени глупо. Вместо того чтобы просто указать Симону на меня, она предпочла поджечь мастерскую, скрывая следы моего проступка!
«Потому что она любила тебя! – беззвучно и гневно крикнул Табберту Новицкий. – Потому что она не могла дозволить Ремезовым думать о тебе дурно! Тем огнём она тень с тебя сгоняла!»
– Да уж, господин Табберт, – вздохнул владыка. – Судьба порой состоит из сцепления нелепостей… Хорошо, будь по-вашему, я поговорю с Семёном Ульянычем. Он человек горячий, но воззовём к его разуму и милосердию.
Табберт вышел из храма в отличном расположении духа. Он был весьма доволен собой. Он правильно рассчитал тактику. Симон уважает митрополита, а митрополит обещал помочь. По Прямскому взвозу Табберт спустился к Троицкой площади. Снег сверкал на солнце, и Табберт щурился.
– Господин Табберт, остановитесь! – донеслось сзади по-немецки.
Табберта догонял Новицкий.
– В чём дело, Григорий?
– Я слышал ваш рассказ, – задыхаясь от спешки, сказал Новицкий.
– Подслушивать недостойно, – лукаво улыбнулся Табберт.
– Вы правы, – Новицкий раскраснелся, серьга в его ухе блистала. – Мне следовало не слушать до конца, а остановить вас пощёчиной.
Улыбка исчезла с лица Табберта. От Ремезовых он мог стерпеть даже удар в челюсть, а слова Григория о пощёчине всколыхнули в нём ярость.
– Объяснитесь, – холодно потребовал Табберт.
На площади галдел небольшой торг, мимо проходили мужики с мешками и бабы с корзинками, шныряли собаки.
– Для достижения своей цели вы использовали неразумную Аконю, на которую теперь и возложили вину за случившееся.
Новицкий сказал правду, и она ошпарила Табберта.
– Какое вам дело до этого? – надменно спросил он.
– Вы низкий человек, – взгляд у Новицкого был тёмный и тяжёлый. – Я вызываю вас на поединок.
– Вот как? – удивился Табберт с наигранной наглостью. – О-ля-ля!
– Вы дворянин, я шляхтич, – усмиряя себя, сказал Новицкий. – Вы капитан, я полковник. У вас нет оснований отклонить мой вызов, кроме, разумеется, трусости.
Табберт тоже взял себя в руки. Жаль потерять такого друга, как Новицкий, но ничего уже не изменить. Хотя убивать Григория не следует.
– Это мальчишество, господин полковник. Я согласен принять ваши извинения, и мы забудем об этом происшествии.
– Не вынуждайте меня публично бить вас по лицу, – сказал Новицкий.
– Что ж, как угодно, – Табберт отдал честь, прикоснувшись к треуголке двумя пальцами. – Жду вашего письма с указанием времени и места.
Григорий Ильич прекрасно понимал, почему он вдруг так вскипел. Разумеется, дикарке Аконе, живущей где-то в тайге на колдовском болоте, было безразлично, что говорят о ней в Тобольске. Да и самого Новицкого не слишком-то волновало мнение Табберта о девочке-остячке. Но Григория Ильича неизъяснимо тяготило существование без Акони. Ему хотелось причастности к её жизни. И пускай будет причастность поединком – хоть такая, если уж другая невозможна. А Табберт всё одно заслужил наказания.
