— Сюда! Все сюда!!!
Почти вся вторая бригада была сейчас на кочевье, отдыхала. Такой уж график у здешних летних работ: работали без выходных, вставали еще затемно, считай, ночью. Едва забрезжило — все до единого на покос, а как солнышко поднялось повыше — все, конец работы, в дневном пекле много не наработаешь, только себя загонишь. Вторая часть смены — под вечер, когда изнуряющая жара спадала, и тогда уже бригада разделялась, одни отправлялись сметать в копны высохшее сено, другие занимались починкой, подготовкой к зиме кошар и оград, третьи еще чем-нибудь.
Люди бежали со всех сторон к бригадирской — очумелые, ничего не понимающие, многие отсыпались после очередного подъема ни свет, и заря, — и вопли Жанлыса их разбудили.
Бикхан добежал первым — он и не спал, и их с дедом летник находился невдалеке от бригадирской. Добежал и ничего не понял. С Жанлысом все на вид в порядке. В рубке виден Феденька (отчего-то именно так все звали этого белобрысого двадцатипятилетнего парня), тоже живой и невредимый, сидит, приемник слушает... Приемником своим Феденька нешуточно гордился (модель СВД! на девяти американских лампах! самолично переделан на батарейное питание!), он был зарегистрированный радиолюбитель, и их бригада единственная имела прямую связь с правлением.
Жанлыс от попытки задать ему вопрос отмахнулся, ткнул рукой в сторону СВД: послушай, дескать.
Бикхан ужом проскользнул в тесную радиорубку и только там вник в слова, раздающиеся из круглой черной тарелки громкоговорителя (тот стоял здесь же, в рубке, прямо на деревянном корпусе приемника).
«...дан приказ нашим войскам отбить нападение и изгнать германские войска с территории нашей Родины», — услышал Бикхан и узнал голос Молотова, знакомый, разумеется, лишь по таким вот радиотрансляциям.
Смысл слов дошел с запозданием. Германские войска? С нашей территории? Откуда они там взялись? Война? Большая война — которую ждали, к которой готовились — и которой все-таки надеялись избежать?
В рубку втиснулся бригадир Ферапонтов — опухший со сна, с легким запахом спиртного, небось и сегодня принял пивка на жаре. Остальные в рубку уже не поместились, толпились снаружи, требовали, чтобы Феденька прибавил громкость. Он лишь поднес палец к губам: заткнитесь, мол, не галдите, тогда всё услышите.
«Правительство Советского Союза выражает непоколебимую уверенность в том, что наша доблестная армия, и флот, и смелые соколы советской авиации с честью выполнят долг перед Родиной, перед советским народом, и нанесут сокрушительный удар по врагу», — произнес в наступившей тишине Молотов, сделал недолгую паузу и закончил так:
«Наше дело правое. Враг будет разбит. Победа будет за нами!»
Едва смолкли слова наркома, притихшая было бригада вновь заголосила, перебивая друг друга. Спрашивали у Феденьки, с чего началась речь, где на нас напали... в общем, хотели подробностей.
Но Феденька куда лучше владел паяльником, чем языком, и отдуваться пришлось Жанлысу, тот по какой-то надобности оказался у рубки и тоже слушал Молотова с самого начала.
— Так чего... бомбили, значит. И Киев бомбили, и Житомир, и еще кого-то, много городов называл, я все не запомнил. Ночью, перед рассветом, и из пушек тоже лупили... А потом полезли, значит, со всех сторон, и с германской, и с румынской, и с финской. А уж после посол ихний в Москве объявил, что воюем теперь, значит. Ну, а дальше вы сами слыхали: прогоним, значит, фашистов, наша победа будет...
Жанлыс замолчал, остальные тоже потрясенно молчали. Смотрели на громкоговоритель, словно ждали, что из него сейчас успокоят: враг уже отброшен, его бьют и гонят повсюду, и обещанная победа вот-вот состоится. Но из черной тарелки доносились только щелчки метронома, этот размеренный негромкий звук казался зловещим, тревожным.
А затем напряженную, натянутую как струна тишину прорезал вой. Все обернулись и увидели Стешу, бригадную кухарку (хоть лет той было немало, Степанидой ее никто не звал). Один ее сын не вернулся с Финской, другой служил сейчас срочную. Кухарка стояла на коленях у бригадирского вагончика, вся как-то скорчилась, склонилась набок, привалившись к колесу литой резины, обшарпанному и истертому. Обхватила голову руками — и выла, выла, выла, выла...
Вчера они присягали, Яков стоял с карабином на груди и произносил слова, известные ему наизусть, но все же боялся сбиться, косил глазом в раскрытый текст торжественной клятвы.
«Я, гражданин Союза Советских Социалистических Республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, принимаю присягу и торжественно клянусь...»
