«До» он помнил, но как-то странно. Не как реально происходившие с мальчиком Глебушкой события, а словно бы как яркий когда-то приснившийся сон. Ему до сих пор часто снилось детство. Сложно закрученных сюжетов те сны не имели — самые простые бытовые сценки. Он сидит в столовой — в их квартире на втором этаже дома Либиха на Моховой — и кушает только что испеченное кухаркой Дашей печенье с изюмом, еще горячее, безумно вкусное, и столовая залита ярким солнечным светом, вокруг родная, до боли знакомая обстановка, мир вокруг ощущается тихим, спокойным и добрым, — и кажется, что так будет всегда. Снилась их дача в Териоках — летний жаркий день, мачтовые сосны, пропитанный смолистым ароматом воздух, и он подкрадывается с марлевым сачком к завидному трофею, к присевшей на куст крупной бабочке-траурнице (а да того попадались лишь капустницы, белянки и крапивницы), подкрадывается и знает, что не оплошает, что трофей будет насажен на булавку и займет достойное место в коллекции... После таких снов Мальцев просыпался с тоскливым чувством невосполнимой утраты.
Война перечеркнула прежнюю жизнь. Нет, они с матерью жили на Моховой, как раньше, и даже на одно военное лето выехали в Териоки. Но жизнь стала иной. В ней поселилась тревога — постоянная, неизбывная. Она была в глазах матери, когда та утром открывала газету и первым делом смотрела военные сводки. Она была в голосе Вадика Скворцова — тот пришел в классы, произнес всего четыре слова: «Отца убили под Перемышлем», — и больше не говорил ничего. За весь день вообще ничего, оно и к лучшему, голос у Вадика стал страшный, мертвый, если вдруг научатся разговаривать покойники, то будут говорить именно так.
Господь хранил Алешу, он прошел германскую войну без единой царапины, хотя в тылу не отсиживался. И отца хранил тоже — тот был ранен, но легко, и вскоре вернулся на фронт.
Добила семью Мальцевых другая война, гражданская.
Отец приехал вскоре после октябрьского переворота и не был похож на себя: небритый (отец! небритый!), в солдатской шинели со споротыми погонами, в стоптанных сапогах. Поговорил с матерью и Глебом (сын впервые участвовал в разговоре как равный, как взрослый), сказал, что уезжает на Дон, к Каледину, а Алексей уже там. Добавил, что большевики долго не удержат власть над разваливающейся страной, месяца через три-четыре смуте придет конец. Глебу шел тринадцатый год, и он сказал, что тоже поедет на Дон — будет барабанщиком, горнистом, вестовым при штабе, кем угодно, найдется и ему дело по силам. А кто останется с матерью? — спросил отец, и вопрос был закрыт. Утром отец ушел, Глеб больше никогда его не видел, и брата тоже.
Мать умерла год спустя. От тифа, в Екатеринославле — они бежали из голодающего Петрограда, пытались пробраться на юг, разыскать отца и Алексея... Не сумели.
Сын генерал-майора Мальцева пополнил армию беспризорников. Скитался по стране, бедствовал, питался тем, что удавалось украсть или выклянчить. Дважды попадал в колонии для безнадзорных, но оба раза сбежал. Взрослел, из мальчишки превратился в юношу, — и казалось, что дальнейшая судьба предопределена. Незавидная судьба, уголовная: стать гоп-стопщиком, а то и мокрушником. В стране набирал обороты НЭП, вновь появились богатые люди, не скрывавшие своего богатства, — и их деньги манили детей улицы, волчат, превратившихся в молодых волков. Карьеры налетчиков, «бомбящих» нэпманов и тут же спускавших добычу в шальных кутежах, долгими не бывали, заканчивались одинаково: или пулей, полученной в облаве, или судом, приговором, — и опять-таки пулей. Это никого не смущало: хоть день, да наш. Ленька Пантелеев был кумиром и примером для подражания.
Мальцев был азартен, охотно рисковал, и имелись у него приятели, такие же лихие сорвиголовы, и дело шло к тому, что сложится новая дерзкая шайка, и громко заявит о себе, и жизнь у ее участников будет яркая, но недолгая.
Все изменила встреча с Графом.
Граф тоже был уголовником, но совсем другого пошиба — уголовником-аристократом старой варшавской школы, и расплодившуюся гопоту, считавшую, что наган решает любые проблемы, презирал. Он был «шнифером», специалистом по вскрытию сейфов высочайшего класса, — и, отправляясь на дело, принципиально не брал с собой оружие, любое, даже нож.
Их знакомство длилось прочти семь лет, до смерти Графа, — тот был уже стар, и, как позже понял Мальцев, не хотел умирать, не передав кому-нибудь секреты ремесла.
Учеником Мальцев оказался талантливым.
Вечером состоялся обыск. И совсем не такой формальный, какие случались порой в «шарашке». Самый дотошный «шмон», с личным досмотром, с изъятием всего запрещенного, набралось такого немало, до сих пор начальство сквозь пальцы взирало на вещи, делавшие жизнь заключенных чуть более уютной.
— Вы все еще считаете, Глеб Васильевич, что амнистия возможна? — спросил Водянский с долей ехидства, печально озирая их жилище, которое никто теперь не принял бы за номер провинциальной гостиницы.
