– С лошадью, – буркнул Ефим, да сиди ты смирно, ужо приедем, там и поговорим. Ты главное мальчонку мне роди здорового, а тут мы сами разберёмся. – Он посмотрел на перелесок и почувствовал, как на голове поднимается шапка. Волки приближались, они обходили сани с двух сторон, образуя полукруг. Ефим посмотрел на лежачего – тот не шевелился. Ефим не знал, что делать, он просто стоял и ждал, смотря на приближающуюся стаю, которая, не дойдя до саней саженей двадцать, вдруг ожидающе остановилась. Ефим снова посмотрел на лежачего. По-видимому он был вожак, так как был крупнее и смелее остальных.
«Да, это вожак, – решил он, – а значит стоит ему подняться, как все они бросятся вперёд и…»
Вожак продолжал лежать, то ли выжидая удобного момента, то ли пока не решаясь. Но по нему было видно, что его привёл сюда желудок и он сделает всё, чтобы уйти отсюда сытым. Больше медлить было нельзя. Ефим подошёл к Дуньке и та, почуяв недоброе, забилась в оглоблях.
– Я щас, щас,– повторял как молитву Ефим, то и дело посматривая на вожака, развязывая подпруги и ломая ногти об упругую сыромятину. А Дунька, Дунька тыкалась ему в шею бархатными губами и дрожала.
Вдруг Ефиму показалось, что вожак намеревается встать, а может быть это ветер сильнее взъерошил его загривок, но он почувствовал, что это предел и, замахнувшись, ударил дугой по острому лошадиному хребту. Дунька то ли с испугу, то ли от боли, то ли почувствовав свободу, вдруг рванулась в бок, прижав уши и оскалив зубы, саданув копытами задних ног о оглоблю. В это время у неё внутри что-то призывно зашевелилось. Волки как будто этого только иждали. Они рванули с места и в стороне, где скрылась Дунька, послышалось рычание, возня и костяной лязг.
– Ох, милый Ефимушка! Што стоим-то? Ох, мать моя родная, – резанул слух Ефима голос. Он не ответил.
–Но, но Дунька! – заорал Ефим, хватаясь за оглобли и выправляя сани на дорогу. – Но, Дунюшка, но, милая…
1978 год
Зубов
Окружённый толпой собравшихся около диспетчерской шоферов, он громко говорит, тяжело бухая нижней челюстью, словно отпрессовывая вылетающие слова.
– Знаем! Всё знаем! Сейчас глупых нет, дураки вывелись. Ни дураков, ни правды, что хотят – то и творят!
« А ты в ПРОФКОМ сходи», – посоветовал ему кто-то. На что Зубов иронично усмехнулся и ответил:
– Каблуки о пороги сбивать. Одн-а контора! Что толку, только разговоры – тра-ля тополя, а за правду-матку нет заступников, её сегодня не любят. Оболгались все. Каждый в свой карман норовит, потому и кувырком всё, а, главное, всё это происходит потому, что совести нет. Торгуют людишки совестью, торгу-у-ют! Кто быстрее, наперегонки, а если совесть как товар залежалась, беда. Вон Сухова за что сняли? Говорят за срыв. Это нам говорят, а там ещё посмотреть нужно. Слово поперёк сказал, тоесть, правду, вот он где срыв, с языка сорвалось, значит. Или я. На прошлой неделе поехал в Балтай за мотором. Сказали, что там кран будет, а крана не было. Такое бывает, я согласен. Когда же я назад пустой приехал, то узнаю – крана то в этот день и не должно было быть и начальник эксплуатации это знал, а меня всё равно зафундырили, чтоб перед начальством отчитаться…
Он говорит долго, поворачиваясь то в одну, то в другую сторону и не встречая возражений и поддакиваний, постепенно умолкает. Водители, сдав путёвки, расходятся, фое около диспетчерской пустеет. Я вышел последним, вслед за Зубовым. Мне почему-то стало жаль этого издёрганного, с какой-то жизненной неурядицей , человека. Хотелось его окликнуть, остановить, о чём-то расспросить, но я этого не сделал. Зубов так и ушёл, горбясь и как-то неловко пряча голову в плечи, словно хоронясь от удара. Лучше я узнал его много позже, когда судьба ближе свела нас друг с другом.
На улице льёт дождь, порывистый, нервный. Кажется, что он промочил насквозь землю, и ему осталось лишь затопить её. Доносится рычание грома. Иногда вспышки молнии так сильны, что в доме высвечивается каждый угол, на что Зубов поворачивается к окну и говорит:
– Эта, как пить дать, куда-нибудь лупанула. Буд-то кто по крыше на телеге проехал. Без беды не обойтись. Вот вам и случаи-и…
Он сидит на корточках у печи и рассказывает всякие истории про грозу, преимущественно страшные. После очередного рассказа наша хозяйка, у которой мы на постое, вздыхает и прикладывает угол передника к глазам. Нас у неё квартирует четверо. Белобрысый парень, лет двадцати, с застенчивыми глазами, смотрит в окно, уставившись в одну точку. Другой, постарше, цыганистый, оседлав скамью, настраивает гитару. Иногда он отвлекается от своего занятия, прерывает Зубова, говорит:
– Сплюнь! Врёшь, поди?!
Такое отношение к его рассказу только подхлёстывает Зубова. В ответ на замечание, он рассказывает новую, ещё более страшную историю. Я молча слушаю.
–Едем мы, значит, – говорит Зубов, – она да и вдарь, аж земля ходуном заходила; смотрим друг на друга, рты раскрываем, а что говорим, не слышим. На время пооглохли все, насилу очухались…
– Господи, что же это?! – повторяет, после очередного страшного места в рассказе, хозяйка.
