– Ишь как ноги – то ставит, – думал Ефим приглядываясь к Дуньке и вслушиваясь в её поступь. – Бережётся, лишний раз не наступит, своё племя бережёт. Не человек вот, а всё -то она понимает, – и он покачал головой. Ночь уже не пугала его своими красками, да и они стали вроде мягче для присмотревшихся и привыкших глаз. А Ефим всё шёл и шёл, вглядываясь в темноту, и нескончаемые мысли лезли ему в голову: про жену, про долгожданного сына, который, по его мнению, должен был народиться и стать продолжателем его (Ефимова) рода и про всякие иные радости и неустойки. Он пытался связать всё это в единую цепочку, но задумывался о другом, казалось, более важном и интересном, и цепочка обрывалась.
Осталось ехать ещё километра три. Потянул ветерок, стала проглядывать луна. Она медленно выкатывалась из-за облака похожего на весенний сугроб, напоминая почему-то старую, с округлыми краями прорубь. В холодном свете луны снег стал матовым и только ближе к перелеску оставался таким же, как сам перелесок, иссяня-фиолетовым с блёсками лунного света.
Первой его заметила Дунька. Она заартачилась, а затем заметно прибавила ходу, то и дело поворачивая морду к перелеску и всхрапывая. Ефим тоже посмотрел туда же – но ничего не заметил. Тревога лошади передалась и ему. Он отвязал от саней вожжи и уже не выпускал их из рук, то и дело поглядывая на перелесок. Но вот и он заметил два зелёненьких огонька. Они то исчезали, то, через некоторое время, вновь появлялись, но уже значительно ближе, чем были прежде.
«Волк,– подумал Ефим и эта мысль обожгла его с ног до головы, каким-то неясным, наплывающим огнём тревоги. Огоньки быстро приближались, таща ха собой тёмное прыгающее пятно. Оно росло, принимая очертания, и, наконец, превратилось в крупного зверя. Дунька, завидев его от себя так близко, мелко задрожала, затанцевала в оглоблях, затем, присев на задние ноги, попыталась выскочить из хомута. За свою долгую жизнь она много перевидала страха, к волкам же всегда испытывала особый страх, страх останавливающий на мгновение кровь и леденящий мозг. Единственное, что удержало её в оглоблях, это присутствие человека, а именно, веками выработанная привычка покорности и преклонения перед ним.
Ефим еле-еле затолкал опять в оглобли обезумевшее, обессиленное животное, благо, что зверь отстал и шёл немного в стороне. Обладая великолепным чутьём, которому могли бы позавидовать многие звери, он не мог не чувствовать запаха крови, оставляемой Дунькой на снегу, из порезанных настом ног и это побуждало его к действию. Но зверь не торопился и как будто чего-то ждал. Лесная жизнь научила его расчётливости и осторожности, природа вложила в него жестокость и силу. Волк шёл на одном расстоянии не удаляясь и не приближаясь к жертве, наблюдая со стороны за происходящим, или просто чего-то чуя, чего не дано чуять другим.
До села оставалось совсем немного. Дорога пошла под уклон, Дунька наддавала ходу, вытягиваясь в струну, но и волк не отставал. Ефим изо всех сил бежал рядом с санями, то и дело поглядывая на хищника. Тот бежал легко и в беге его чувствовалась уверенность и сила. Вот он оглянулся назад, ускорил бег, обогал подводу и в три прыжка вымахнул на дорогу. Дунька встала на дыбы, отчего одутловатое брюхо её стало ещё безобразнее, потеряв свою привычную форму. Ефим удержал её за узду и мельком взглянул туда, куда посмотрел волк. Он ужаснулся, от перелеска цепочкой двигались в его сторону такие же зелёненькие огоньки.
«Стая», – подумал Ефим и перевёл взгляд на волка. Тот, ожидая, лежал на дороге, вытянув лапы и положив на них свою лобастую голову. «Этот не уйдёт». – Пронеслось в сознании у Ефима. Он взял кнут и направился к хищнику., вслушиваясь в стоны жены. «Нет, этот не уйдёт», – думал он, подвигаясь к волку и глядя в две могильные ямы звериных глаз.
– Долой! Долой, лесная твоя душа! – проговорил он, потрясая кнутовищем, и, чувствуя как мурашки покрывают спину и грудь. Волк, не поднимаясь, щёлкнул зубами. Ефим попятился, старась словами пронять зверя.
– Ну, что, серый, сожрать меня хочешь? Да! Ну, иди, иди, жри, а я тебя оглоблей по зубам, да по мозгам по твоим звериным. Не-ет, не понять тебе волчья душа, что я можа сына везу. Нет, ты своей меховой башкой этого не понимаешь. Тебе бы только моим мясом своё ненасытное чрево набить. Не выйдет, я ведь и кусаться умею, ты не смотри что у меня зубы сикись-накись… – И так разговаривая со зверем, он допятился до саней и, уткнувшись спиной в оглоблю, остановился. Оглянувшись Ефим увидел, что Дунька запуталась в сбруе, и провалившись в сугроб, стоит на обочине озираясь и всхрапывая.
– Ефимушка! Што стоим-то, а-а-а!? Што-о-о-оо, – услышал он голос жены, перешедший в стон. – С кем ты там разговариваешь -то?
