В этот день, уже к вечеру, как православные собирались идти с свечами в церковь, на страсти и всю ночь молиться Богу, вот наш Фома Масляк, получивши
– И счастливый, и талантливый, и в счастье, и в богатстве поживешь; а когда сбрешу, то чтобы на мне рубашка пополотнела, чтобы я не услышала мертвой кукушки, чтоб я твоего дедушки никогда не увидела, чтоб я на своих похоронах поросятиною подавилась. Вот какими страшными клятвами заклинаю себя, что скоро разбогатеешь! А ты, дядюшка, ожидай: завтра к вам в село приедет наш старшой, так ты его высматривай и не прозевай; он научит тебя, где твой талант и счастье твое. Теперь иди здорово!
Вот Фома и побрел домой. Пришел – хата пустехонька, и в ней ни духа, и колышком заткнута: жена, услышав, что с мужем приключилась беда, а тут еще негде ничего достать к празднику, так она, забравши детей, на все праздники перешла к своей братовой жене (братней; а невестка только называется от свекра «свекровь».)
Постучав везде и уверившись, что в хате вовсе нет никого, Фома постоял, поскучал, потом и прилег на призьбе и заночевал тут, ожидая кто-то завтра приедет и какой толк даст ему и наставит скорее найти клад.
Вот то-то наш Фома Масляк, в Страстную пятницу, ходит по Джигуновке и разглядывает: не едет ли тот старшой, про которого цыганка говорила. Ходит он вдоль улицы, то вновь воротится, высматривает, а до жены и деток ему и дела нет! Ему это ничего, что они в чужой семье праздник будут принимать и чужою паскою разговеются… как глядь! Что-то въезжает на мост… Фома так и кинулся навстречу…
То едет жидовская бричка, пара коней в шлейках, в дышло по-жидовски запряжены; погонщик сидит в суконных шароварах и в юпке (камзоле), везде снурками и кистями выложенной, словно у венгерца, что с лекарствами ходит; на голове высокая шапка с углами на все стороны. Тот машталер знай своих клячей и погоняет, да не кнутом, а у него на кнутовище удка с небольшим крюком; он беспрестанно чмокает и тою удкою размахивая во все стороны, приговаривает, не как люди коней погоняют: «Но, поди шевелися», – или как еще, а он как будто припевает, как клюкву возят: «Просим всех, всех сзываем, всех скликаем, не на смех; у нас добро, злато, серебро…»
Разинув рот, стоит Масляка и удивляется, рассуждая, что это такое? Как вот и подъехала бричка, и из нее вылез, да так проворно, а уже стар человек, купец ли, москаль или жид-шинкарь, нельзя узнать. Борода, хотя и есть у него, так козлиная да еще и рыжая, глаза серые, так и бегают, брови густые, и длинные и широкие, и напужились, как щетина. Нос долгий, крючковатый и в конце заостренный, как бы булавка. Губы тоненькие, а рот от одного уха к другому; а как начнет говорить и разинет его, так и самая большая голова с шапкою совсем войдет; а зубы во рту совсем свиные. Кафтан на нем китайчатый, широкий и длинный, а более заднее полотнище так и волочится, как у жены нашего поверенного, что, как была мещанкою, так и ходила в юпках, а как муж ее дернул в дворяне, так нацепил на себя такое платье, что хвост длинный и предлинный волочится, как будто и у настоящей барыни. У него на кафтане обшлага тоже длинные, что покрывали все пальцы; коса, с мышиный хвостик, торчала из-под превысокой шапки с углами и с кисточками. Ноги в желтых сапогах и назади с пальцем, как перчатка, и сквозь все эти пальцы пролазили ногти предлинные, как у кота заморского.
Вот такой-то казак молодец как выскочил из брички, так бы всяк испугался, а Фома и ничего: так пристально и весело смотрит на него, смотрит и тут же полюбил его, словно дядю родного, снял шапку и поклонился ему. А тот – вот слушайте, люди добрые, что тут будет: он, вместо того, чтоб и самому снять шапку и сказать или «Добрый день!» или «Помогай Бог тебе!» – ну, ну! Он и шапки не снимает и не кланяется, а только сказал:
– Наш еси, приятель! – и взял за руку Фому, пошел с ним дорогою и разговаривает; а машталер назади едет, коней погоняет, свистит и знай приговаривает свое:
– Попался, продался, наш будешь, нас не сбудешь!.. А Масляк и не замечает, в какую компанию попался! Вот как идут, тот, что с Фомою, и говорит:
– Ты меня, человече, не знаешь?
– Нет, дядюшка, – говорит Фома.
– После будешь знать и благодарить; а теперь не зови меня дядюшкой; я скорее буду тебе вместо родного отца; а зови меня «пан Юдище!»
– Хорошо, пан Юдище! – сказал Фома; а потом шли да шли, как Фома и спрашивает:
– Вы, пан Юдище, бывает, не из жидов ли?
– А почему ты так думаешь?
– Да так что-то… вы в словах сбиваетесь на жидовство.
И правда же была; этот Юдище… дзы-дзыкал словно настоящий жид.
– Нет, – говорит, – я не жид, а только большой им приятель. Не знаешь ли, человече, где здесь постоялый двор? Надо лошадей покормить и за дело приниматься.
Вот Фома и привел их к шинку.
Вот послушайте, что тут было!
