– Да ты у него и дубиною не выбьешь признания. Разве ты ум потерял и руки отсохли? Напиши сам и приобщи к делу… Я люблю порядок.
– Также и поличное последует приобщить к делу. Вы знаете, его благо… или… тее-то… его высокоблагородие всегда первоначально соизволит поличное подвергать рассмотрению…
– Я-то про то знаю. Ты меня, голубчик, не учи: я тебе не Евдоким, которого сменили. Делай по-моему. Поличное у меня, арестанта в «холодную», а рапорт скорее посылай в суд…
– А насколько стянул Левко? Вы, пан голова, и не спросили…
– Пиши больше. Напиши… на двести рублей… По курсу. Чего нам жалеть этого Левка, вора, мошенника? Да хоть бы и Макуха: он нам ни кум, ни сват, что нам до него? Его пропало, не наше. Пойдем же, панове судящий! Я с Макухою распоряжу все на месте преступления, сколько, чего, кому и как.
Макуха, поняв смысл сих слов, еще больше почесал затылок, но повел судящих… Голова, надувшись, как индейский петух, шел впереди, подпираясь толстою палкою, за ним судящие со всегдашним своим: «так-таки, так!», а потом Макуха со свидетелями и сыном, который еще что-то пошептал писарю. Куча же народа, когда только довели Левка до волостного правления, поспешила смотреть на медведей, цыганами приведенных в село…
Оставшись один в правлении, писарь заважничал и тотчас начал командовать:
– А где вы, десятские? Набейте на арестанта железа и посадите в «холодную». Да чтоб караульные были! Сегодня уже рапорт не отправим, потому что голова производит следствие; а как, по порядку, он там будет ужинать, то и не успеет. О! У него не как при прежнем голове: ему нужно прежде прочитать, да тогда уже он подпишет. Хорошо же, подписывай, а я заготовлю…
И, почесывая чуб, сел, чтоб писать, как тут Ивга бросилась ему в ноги и начала просить:
– Братик, Кондратьич, соколик! Что хочешь, возьми… Вот намисто… Вот и дукаты… И еще особо буду тебя благодарить… Только дозволь мне с Левком один на один переговорить, расспросить его: это не он сделал… Это что-то не так… Только его расспрошу…
Покашливал писарь, по своему обыкновению, покашливал, покручивал усы, потом встал, походил по хате, взялся за бока и говорит:
– Евгения Трофимовна! Или ты, сердце мое, одурела, или с ума сошла? И девованье твое, и молодость, и красоту, и все богатство хочешь погубить с таким развратным! Его судьба решена: вечная каторга ему предпишется. Не убыточься, не издерживай ничего, не давай мне ни намиста, ни дукатов; отдай мне себя со всем имуществом. Я человек с дарованием. Посредством твоего достатка и моей способности выскочу в заседатели земского суда. Ты будешь хозяйничать, а я на следствиях стану приобретать. А! Каково? Будет и нам, останется и деточкам. Оставь этого разбойника. Я его упрячу в Сибирь, а мы с тобой останемся в спокойствии и во всяком удовольствии. На всю ночь отправлю его в город, а завтра пришлю сватов, и ты выдашь им рушники[272]…
– А чтоб ты не дождал и с твоим скверным писарским родом! – так прикрикнула на него Ивга. – Можно ли, чтобы я оставила моего Левка, кого покойная мать велела мне уважать; оставила и променяла на тебя, пьявку мирскую! Сошлете его в Сибирь – я пойду за ним. Да не у вас правда. Я дойду и до города, и к судящим доступлю; всем расскажу, что Левко не таковский, это, может, на него наслано через колдовство. А ты себе выкинь из головы помыслы на счет мой: уйдут твои сваты от приема моего…
– Так запроторю же его в Сибирь! – вскрикнул писарь. – Иди же себе прочь отсюда с подкупами. На брак ваш брат согласие объявил, и отец возымет таковое же… И тебя принудим. Иди.
И тут он почти выгнал из правления Ивгу, а сам, разрываясь от гнева, сел скорее писать. Зубами скрипит, да все пишет и только песочком засыпает. Намучившись и часто ероша чуб свой, а таки написал, как Левка схватили над сундуком Макухи с деньгами, «коих по обыску в карманах и за пазухою оказалося более двухсот рублей по курсу, о похищении коих и намерении похитить… еще и более оный вышереченный Леонтий, по-уличному Загибячей, учинил сознание при нижеименованных свидетелях», и написал таких, каких и в правлении не было, да чуть ли находились и в селе. Подписал за них и руки, да скорее к Макухе, где голова производит следствие. Идучи же, сам с собою рассуждает:
– Не восхотела? Хорошо же! На всю ночь отправлю рапорт, с исправником и судьями сделаюсь, сошлю его на каторгу… А тебя брат выдаст мне и насильственно… Все мое тогда будет! О, да, пропастное у нее богатство! – Так рассуждая, добежал к Макухе…
