Вошел наш писарь, тихо ступая, и стал у двери, быстро глядя в глаза пану исправнику. А мысль так и бегает у него сюда и туда, что о чем бы то пан исправник его ни спросит, чтобы тотчас и отвечать: о недоимке ли, о дорогах, или о проходящих командах, или о наделении жителей землею; у него все уже подобрано, на все ложь готова – и, как его ни расспрашивай, он изворотится, отбрешется.
– А что следствие? – спросил пан исправник.
– Окончено, ваше бла… тее-то… ваше высокоблагородие! И допрос, и свидетельские показания, и метрика, и обыск…
– Покажи. Это письмоводитель производил?
– Нету, ваше высокоблагородие! Их благородие отлучался ради телесной чистоты в оное место, сиречь, на речку, измыть плоть свою. Так я, дабы неудержанно…
Пан исправник долго переворачивал листы и потом сказал:
– Исправно, хорошо. Так и наш заседатель Марко Побейпечь не сведет концов… Хорошо, я все подпишу дома. Вели запрягать лошадей… Кто там хнычет на крыльце?
То плачет наша бедная Ивга, что нетерпеливо ожидала исправника, надеясь, что он, по обязанности своей, защитит ее Левка. И когда он приехал, так она не отходила от «холодной», ожидая, что поведут Левка к исправнику, так и она пойдет за ним и будет слушать, что он покажет при допросе: какой нечистый научил его отбить отцовский сундук и взять деньги?
На вопрос исправника пан писарь проглотил душу и собрался лгать. Пригладил чуб, кашлянул, подтянул пояс и, слыша, что «когда человек лжет, так те человечки, что у каждого в глазах находятся, станут вверх ногами», так он, чтобы скрыть эту улику, опустил глаза в землю и начал говорить:
– То, ваше высокоблагородие, хозяйская дочерь. Есть прослышенный рекрутский набор, так она ужасается, чтоб ее единоутробного брата не возымели…
– Разве он худого поведения?
– Нет, ваше высокоблагородие, за ним качеств никаких не имеется и суть двудушная сказка. Но женское дело, глупость, свойственная…
– Скажи ей, чтобы не боялась ничего. Вели подавать лошадей. Арестанта отправляй в город тотчас. Пока я приеду, чтобы он был там. Я его тотчас решу. За таким в дороге надо смотреть построже, чтобы не ушел.
– Подозвольте, ваше высокоблагородие, мне самому препроводить его и квитанцию получить. К тому же и дело в суд имеется…
– Хорошо, веди сам. Пошел. Пошли мне голову.
Пан писарь повернулся на одной ноге, словно юла, только чуб заболтался… и исчез.
Тотчас за ним вошел к исправнику голова и плотно притворил за собою дверь. Что-то долго говорили они между собою. Слышно было, что и звенело кое-что… Кто говорит, поличное, с которым схватили Левка, пересчитывали; а кто говорит, что чашки звенели, а может, и то и другое. Мы там не были, так и не знаем, да и не наше дело. Мы рассказываем про Левка и про Ивгу, а между их мы не мешаемся, чтобы иногда чего лишнего не сказать или не недоговорить. Оставим их, пойдем пока за писарем, будем смотреть, как тот хитрит.
Выскочивши от исправника и увидя стоящую на крыльце Ивгу и горько плачущую, он сказал ей:
– Не плачь, голубка! Проси убедительно их высокоблагородие пана исправника. Он помилует, может, оставит Левка дома. Лишь бы в солдаты не взял. Проси, сколько можно!
И побежал к своему делу. Караульные и провожатые мигом у него поспели; не дали Левку и опомниться, схватили, связали руки и повели в город. Пан писарь же едет назади и наблюдает, чтоб все исправно было…
Их высокоблагородие пан исправник, кончивши свое дело с головою, вышел садиться в повозку, как тут на крыльце Ивга бросилась ему в ноги:
– Батечку, голубчик! Не отдавайте моего Левка! – И заголосила.
А исправнику и нужды нет, кто Левко, кто Марко, и, полагая, что она просит о своем брате, чтоб его не брали в солдаты, пихнул ее ногою и закричал на нее:
– Чего ты, дура, боишься? Не возьмут, не возьмут…
– Прикажите его отпустить, ваше сиятельство! – голосила Ивга, бежавши за ним к повозке и хватая его за полы сюртука. А он, куря трубку, вскочил на повозку и говорит ей:
– Прикажу, прикажу. Его не возьмут… – Пошел от нее скорее… Кони помчали, колокольчики зазвенели, два казака впереди и третий еще сбоку поскакали, а их высокоблагородие, пан исправник, произведя следствие, протянулся в повозке и начал думать свое. А письмоводитель, выкупавшись хорошенько и погулявши в лесочке, сел в свою повозку и поехал, думая свое… И скоро скрылись.
Чего, снесенного с миру на четверг и купленного на пятницу, не докушало их высокоблагородие, все осталось голове. Куда же бы его и девать?
Ивга, услышавши такое милостивое решение от пана исправника, не помня себя от радости, скорее к «холодной»…
«Как уже его и отпустили? – так она думала. – Дверь отворена, сторожей нет…»
Она в волостное правление… Какой там нечистый будет, когда уже проводили пана исправника? Теперь их в три дня не соберешь. Не случится ли еще чего, так, ожидая вновь исправника или заседателя, только тогда будут у своих мест.
