– Да полно, душечка, с вашими мериносами… или как они у вас!.. Я вам, Кирилл Петрович, не наудивляюсь: человек вы с таким умом, а всегда говорите нелепости. Что нам нужды до чужого государства, которое, я думаю, на краю света и в котором, наверное, нам никогда и быть не достанется. Да пусть они хоть все перережутся! Нам своя беда ближе. Лишь бы любовного свидания не было, а за переписку я не боюсь. Хорошо я сделала, что исхитила Пазиньку из разврата, взяла из дому Опецковских; так она не только писать, да и читать, что умела, верно, позабыла. По мне.
Пазинька внимательно слушала рассуждения матери своей, а думала свое. Она очень хорошо читала, и даже рукописное, привыкши разбирать четкую руку Ивана Семеновича, когда он ей переписывал какие стишки. А если ей нравилась в книге какая песенка, любовные изъяснения, так она выписывала их к себе, сначала удивительно безобразными буквами, а далее-далее, занимаясь беспрестанно и подражая почерку Ивана Семеновича, начала писать уже так, что, хотя и с трудом, но разобрать написанное ею можно было.
Итак, слушая родительские наставления и следуя совету сердца своего, в первый раз любящего и уже испытывающего жестокие гонения, Пазинька поставила себе правилом: не отыскивать Ивана Семеновича, а если он встретит ее сам, она не виновата. При таком случае самой не целовать его, а если он поцелует, она не виновата, так маменька рассудила. О переписке же, как не было решительного запрещения, то Пазинька предоставила это обстоятельствам и случаю, который вскоре и открылся.
Пришедши к себе в комнату, она очень грустила, что не скоро, а может, и никогда не увидит Ивана Семеновича. Она поплакала, потом оторвала от одного письма, к отцу ее писанного, чистые пол-листочка, за неимением карандаша, начертила булавкою две линейки, приискала выкинутые из отцовского кабинета порченые перья и начала писать по линейкам следующее:
«Ваня мой! Я все плачу, а все видеть вас хочу. Как бы нам увидеться? А то я умру!»
И без трех клякс на этих двух строчках трудно было всякому прочесть их от множества ошибок, недописок, неправильного переноса слов, но Иван Семенович прочел их. Как же он получил это любовное послание? Самым обыкновенным образом.
Пазинька, хотя и крепко измучилась, уладивши написать эти две строки, но придумала средство доставить их по принадлежности. Призвала свою Дуняшу и чистосердечно открыла ей свои мучения и необходимость доставить эту записку милому Ване.
– Отдавши записку секретно, – так приказывала невинная и неопытная Пазинька, – чтоб ни батенька, ни маменька и никто не видели, скажи ему, чтоб через тебя сказал, жив ли он еще, так же ли плачет, как и я, и как думает со мною увидеться? Пусть на словах все скажет, а не пишет; я писаного не разберу, и попадется кому, так беда. Услужи мне в этом, Дуняша, и посекретничай. Я, вышедши замуж за моего Ваню, возьму тебя с собою и выдам замуж за славного жениха.
Дуняша, обольщенная такою лестною наградою, и почитая, что она уже непременно будет за подмеченным ею унтер-офицером Плескачевым, красивее коего она во всей роте не находила, поспешила услужить барышне своей и, взяв от нее любовную цидулочку, пошла через сад с тем, чтобы, выйдя из сада, перейти плотину и там, за рекою, у квартирующих солдат допроситься пана-капитана и вручить ему послание.
Надобно сказать, что у Кирилла Петровича близ дому находился сад или, лучше сказать, фруктовый лес. В нем напичкано было деревьев лучших сортов и разных наименований: яблок, груш, слив, черешен, вишен, смородины, агрусу (крыжовника), малины и всего прочего. Этот сад был на семи десятинах. Кроме деревьев с плодами в нем было несколько прудов, где содержалась отличная рыба на случай пиршеств или приездов отличных гостей в постные дни. На других прудах пребывали гуси и утки, как уже об одном таком пруде нам известно по встрече Пазиньки с Иваном Семеновичем. В саду этом не было ни аллей, ни куртин, ни гротов, ни беседок, а только протоптаны были узенькие дорожки от главного входа в сад к реке прачками, к прудам птичницами, к бане, к голубятне и к некоторым развесистым яблоням, в тени коих были простые некрашеные скамейки и без спинок. На этих скамейках, изгнанный поломойками из дому, Кирилл Петрович каждую субботу решал судьбу Испании, проклиная карлистов, когда начитывал в газетах торжество их.
Через этот-то сад пробиралася Дуняша, как вдруг столкнулась с Иваном Семеновичем, в мрачных мыслях бродившим по многочисленным дорожкам, протоптанным в разных направлениях. Он, бедненький, загоревался у себя в квартире так же, как и Пазинька в доме, и пошел в господский сад бродить, ожидая, не встретится ли с ним кто, могущий передать Пазиньке о страданиях его… Как вот Дуняша, к отраде его, вручила ему письмо барышни своей.
Кроме врученного письма Дуняша со всею точностью передала все вопросы Пазинькины:
