Но никогда не скажу ей такое в лицо. И несовершенство ее в хорошем смысле. Каллуму нужна Барби, с которой он сможет играть в идеальный дом. С Рори он не справится.
— Сейчас пора возвращаться.
— Зачем? — вскрикивает она.
— Затем, что нам еще два месяца нужно опекать Ричардса, и терять голову не выход. Тем более из-за того, что на радиостанции, которая понимала, что Рождество закончилось, без видимой причины крутили песню твоего заурядного почившего отца, которого ты знать не знала.
Теперь Рори смотрит на меня, и в ее зеленых глазах плещется все мировое горе.
— Для чего я здесь? — спрашивает она. Тихо. Сурово. Как преподавательница.
В ее голосе слышится угроза, и я хочу высосать эту угрозу из ее рта и собрать языком остатки яда. Но поцелуи подождут. Если поцелую ее сейчас, не смогу остановиться, а мне завтра утром рано вставать. Я дал клятву, которую намерен хранить. И к черту Рори, Эштона, Райнера и весь мир в целом.
— Что еще за вопрос? — Я веду большим пальцем по ее щеке к уголку рта.
Она разрешает мне. Сама того не осознает, но разрешает.
— Я про то, почему ты не противился? Когда заметил меня в том банкетном зале, почему решил, что работать друг с другом будет умно? И почему ты так на меня злишься? Что тебе от меня нужно, Малаки? — Рори бьет кулачками меня в грудь, отпихивает и стучит ногой по луже между нами.
Дождь все идет, но нам плевать. Рори опять трясет, и на сей раз не от холода. Она выгибает спину, уголки губ расслабляются, и все ее тело буквально кричит: «секс, секс, секс». Я стою перед ней и, когда она снова набрасывается на меня, принимаю на себя удары.
— Сдавайся, — шепчу я. — Я хочу чтобы мы оба сдались, Рори, как ты и обещала восемь лет назад. — До того, как жизнь растоптала все, что у нас было.
— Но договор пропал. Его больше нет! — возражает она.
— Вот что тебе нужно? Листок бумаги? — спрашиваю я.
— Бумага — важная вещь. Брак тоже лист бумаги.
— Да, но люди разводятся.
Рори качает головой:
— Договора больше нет.
Я поднимаю ее и молча веду домой.
В кое-то веки я просыпаюсь посреди ночи, чувствуя тепло.
Моргаю припухшими веками и оглядываюсь. Темно хоть глаз выколи. Я лежу на чем-то проваливающемся, скрипят пружины. Я в кровати. В кровати Мала.
Ого.
От паники в горле пересыхает, и внезапно я покрываюсь холодным потом. Я же не могла переспать с ним после истерики из-за отца. Ни за что.
Я провожу рукой по матрацу за своей спиной и понимаю, что в кровати больше никого нет. Уф.
Не до конца убедившись в этом, я поворачиваюсь набок лицом к открытой двери, ищу на ощупь на тумбочке телефон — его туда положил Мал. Откуда-то я это знала. Включаю фонарик и направляю его в сторону гостиной.
Он подсвечивает силуэт Мала. Тот лежит мускулистой гладкой спиной ко мне. Под тонкой тканью футболки виден рельеф его мышц.
Я помню его аромат под дождем: мужской запах кожи и пряных сигарет, и Мала.
А потом сказанные им слова снова не дают мне покоя.
Он хочет, чтобы мы сдались.
Вопреки всему… я знаю, что должна сражаться.
Мне с таким трудом удалось его забыть.
В этот решающий миг тело вспыхивает огнем, как и много лет назад.
Я выключаю фонарик и кладу телефон обратно на тумбу, но на ней что-то лежит — мягкое, но хрустящее. Я снова включаю фонарик и направляю на находку.
Когда я вижу ее, сердце замирает.
Наш договор.
Та салфетка.
Здесь. В целости и сохранности.
Мал ее оставил.
ПРИМЕЧАНИЕ ОТ САЛФЕТКИ
Я и сама не подозревала, что сохранюсь до этих времен, не говоря уже о том, что получу дополнительное эфирное время. Но вот она я, перед вами. И мой дружок Мал холил меня и лелеял. Если вам интересно: пятно от кетчупа высохло и со временем побледнело.
В остальном я чувствую себя просто прекрасно. Пару лет назад немного испугалась, когда меня нашла мать Мала и выкинула в мусорное ведро (как я и предрекала — стоило купить в тот день лотерейный билет). Вернувшись домой, Мал все перерыл. Я слышала, как он в ужасе бормотал: «Нет, нет, нет». К тому моменту я лежала на дне мусорного мешка. Мал перевернул все верх дном и стал рыться в мусоре. Говоря метафорическим языком, я глазам своим не могла поверить. Чтобы вернуть меня, он буквально коснулся мусора. И не просто мусора: остатков еды и мокрой бумаги, и упаковок с острыми краями, и мусорной жижи. Мал все бормотал: «нет, нет, нет». Я подумала, что он сейчас заплачет.
Полное разоблачение: раньше я не слишком воняла, но после происшествия с мусорным ведром от меня пасет как от горящей помойки.
Но Малу, похоже, плевать.
Надеюсь, парень завоюет ее.
Искренне надеюсь.
