В полной тишине я везу нас в аэропорт. Только когда мы удобно устраиваемся в креслах первого класса, Рори снова открывает рот. Думаю, чтобы назвать меня козлом, но она удивляет:
— Откуда у меня шрам?
Я расплескиваю на колени содовую. Душевное «гори в аду» услышать было бы приятнее, чем этот вопрос с подвохом. Я хмурюсь, пытаясь выиграть время, но сердце сбивается с ритма.
— Ты меня спрашиваешь?
Сверля меня взглядом, Рори кивает.
— Разве не ты говорила, что родилась с ним? — Мысленно представляю, как бегу с тележкой по проходам супермаркета, лихорадочно покупая себе время.
— Такова версия моей матери, но я начинаю в ней сомневаться. Мисс Патель из газетного киоска сказала, что за моим шрамом скрывается ужасная история. Твой дед зашел в магазин и не дал ей рассказать.
— А еще мисс Патель верит в призраков и в то, что люди с голубыми глазами видят все в голубом цвете.
Вообще-то это наглая ложь, но я скорее выпрыгну из самолета, воспользовавшись трусиками Рори как парашютом, чем причиню ей боль правдой.
Дело не в том, что я не хочу рассказывать Рори правду, а в том, что лучше подождать, подготовить ее, постепенно ввести в курс дела, потому что слишком многое предстанет в новом свете.
— Я все равно хочу знать, что это за слухи, — упирается она.
— Да, конечно, понимаю. Дело в том, что я не очень лажу с деревенскими сплетнями.
Я не добавляю, что большинство сплетен в Толке обо мне.
— Но твой дед знает, — стоит на своем Рори. — Почему он утаивает от меня правду?
— Чтобы защитить? — Я вытаскиваю туристический журнал и с притворным интересом листаю его.
Мысленно представляю, как громко орут красные сирены: «Черт, черт, черт!». Маленькие Малы бегают по кругу и дерут на голове волосы.
— Я спрошу у него. — Рори отстукивает пальцами по колену и грызет губу.
— Спроси.
Она смотрит на меня с подозрением. Думаю, Рори знает, что я в курсе, и невозможность быть с ней до конца откровенным меня убивает. Как бы хотелось мысленно передать ей, что скоро я все объясню. Что все постепенно. Что она еще не все обо мне знает, и сначала ей действительно нужно понять, а потом принимать решение.
Все мы щадили юную американку с рюкзаком за спиной, с камерой и с обреченной на провал мечтой.
Я спал с Рори, целовал, обещал жениться и похитил все ее секреты, но сам не рассказал единственную заветную правду, ради которой она проделала весь этот путь в Ирландию.
Рори захлопывает рот, потом снова его открывает:
— Ты не рассказываешь, на чей день рождения ходил, и отказываешься поделиться слухами про меня. Ты не разговариваешь о смерти Кэт. Покажи хотя бы песню, чтобы я сняла ее для своего проекта. Кстати, у меня все получается. Спасибо, что спросил.
Я прекрасно понимаю, как, должно быть, мучительно ей жить в Толке.
Люди либо ненавидят Рори, поскольку из-за нее была позабыта Кэтлин, либо жалеют, поскольку из-за нее случилась с Гленом та беда. Рори — единственная, кто всерьез воспринимает этот проект, беззащитна рядом со мной, чудовищным козлом, и этим самым Ричардсом.
Я отрываю задницу от кресла и, вытащив из заднего кармана блокнот, протягиваю ей. Рори открывает на первой попавшейся странице и плавно скользит зелеными глазами по тексту, строчка за строчкой. Беззвучно шевеля губами, она читает слова.
Рори отдает мне блокнот и отворачивается к окну. Небо серое и неясное.
— Я выясню правду, Мал. Обязательно. — Она не упоминает текст, который только что прочитала.
В груди сжимается. Я реально недооценил, как крепко вцепился в нее пижон. Или может, дело не в нем самом, а в суждении о нем. В суждении обо мне. Возможно, Рори не заводит идея встречаться с придурком, которые последние десять лет зарабатывал себе на жизнь песнями о ненависти к ней.
Мы смотрим в разные стороны.
— Моя правда не должна зависеть от обстоятельств, — шепчет она.
Я делаю глубокий вдох.
— Как и твои обещания.
***
