Я кручу бутылку, задерживаю дыхание и смотрю. Она поворачивается один раз, второй, третий, четвертый и останавливается, показывая на…
— Мал, — убежденно заявляет Каллум.
— Эштон, — одновременно с ним говорит Брэнди.
Безусловно, она не хочет, чтобы я целовала предмет ее обожания.
О, и кстати. Спасибо, Глен.
— Мне кажется, она показывает на Эштона, — вношу я свою лепту.
На случай, если где-то там Глен пытается загладить вину, повернув бутылку в сторону Эштона, вынуждена заметить, что и на небесах он не ведет трезвый образ жизни, потому что бутылка остановилась между Эштоном и Малом.
— Она точно показывает на Мала, — не соглашается Каллум, постукивая пальцем по гладко выбритому подбородку.
Что он творит, черт его подери? Я не настолько тупа, чтобы спрашивать его в присутствии чужих.
— Думаю, это значит только одно, — гогочет как гиена британская секс-бомба и смотрит на Каллума томным взглядом.
Здесь у всех свой корыстный интерес, но эта девица самая алчная и агрессивная.
— Что именно? — порывисто поворачивается к ней Каллум.
— Тройной поцелуй, — воркует она, наматывая локон на палец.
— Да! — Эштон поднимает кулак вверх. — Да, мать вашу. Секс-рабыня и обиженный поэт одновременно. Я в деле.
— Секс-рабыня?! — Каллум теряет самообладание.
— Не парься, это кличка, — смеется Эштон и выдыхает закручивающейся полоской дым.
Честное слово, я накурюсь, просто целуя его.
— Меня устраивает, — безучастно заявляет Малаки.
Я чувствую, как Каллум подталкивает меня в центр круга.
— Тогда давай, — убеждает он.
— Подожди, я не уверена, — бормочу я.
— Мы это уже обсуждали! — кричит англичанка. — Не дрейфь.
— Да, не порти нам кайф, Рори, — требует Каллум.
Окрысившись, поворачиваюсь к нему.
Он пожимает плечами, на его губах таинственная ухмылка.
— Не только ты согласна делиться. Хорошие новости, правда?
Подхожу к Малу и Эштону, чувствуя, как потеют ладошки.
— Как поступим? — Кладу руки на талию. — Начнут целоваться двое, а третий присоединится позже, или будет…
Без лишних слов Эштон хватает меня за затылок, притягивает к себе и крепко целует. Он пихает горячий, пропитанный алкоголем язык мне в рот, и тогда я понимаю, что все мы немного пьяны, в том числе Каллум — впервые.
Забудем о дерьмовой музыке — Эштон Ричардс умеет целоваться. Мне начинает нравится, когда я чувствую, как влезает второй язык. Теперь их два у меня во рту. Один из них принадлежит Малаки, и я точно знаю, какой.
Я чувствую, как набухает клитор, внизу живота покалывает от возбуждения. Мы целуемся страстно и неспешно. Эштон покусывает уголок моего рта, а Мал целует меня с языком, и я начинаю забываться. Становится ясно, что это совсем не похоже на тройной поцелуй, потому что два парня целуют одну девушку. У них минимальный контакт друг с другом, оба обслуживают меня.
Только когда я начинаю задаваться вопросом, не одна ли увлечена этой ситуацией, Эштон кладет на талию мне руку и пригвождает к своему телу. Я чувствую бедром толстый стояк, и у меня вырывается стон. Малу ничего не достается, и он хватает меня за другой бок, притягивая к себе. Я сжата ими обоими, чувствуя, как горячая влага стекает мне в трусики.
Я должна бы чувствовать стыд, смущение и стеснение — так и есть. Клянусь, я все это чувствую. Но гораздо сильнее хочется снять одежду и зацеловать каждую клеточку их тел, пока они будут брать меня с обеих сторон. Мой рот заполнен, а соски превратились в болезненно чувствительные пики.
До меня доходит, что это снимок века — тот, который Райнер хочет видеть на обложке «Роллинг Стоунс». Его рок-звезда, его автор песен и его фотограф страстно обжимаются. Но он не может снять нас, потому что все трое пошли вразнос, и некому сделать фотографию.
— Ну же, — шепчет он нам обоим, почти не шевеля губами. — Вы солируете целую минуту. Люди уже трутся гениталиями о пол, чтобы снять напряжение.
