Графиня Браницкая жила в самом Зимнем дворце, в отведенном ей помещении окнами на Неву. Скавронская, пока отделывали ее собственный дом на Миллионной улице, доставшийся ей вместе со всем огромным состоянием покойного мужа, остановилась у сестры. Они, столько лет не видевшие друг друга, вспоминали теперь свое детство, снова очутившись вместе.
Был первый час ночи. Стук отъезжавших от Эрмитажа экипажей давно замолк. Скавронская лежала, убранная совсем на ночь, в постели, закинув за голову руки и уставившись глазами пред собою. Графиня Александра Васильевна не ложилась еще и как бы нарочно медлила у туалета, надевая чепчик и поправляя волосы. Она изредка взглядывала на сестру, отлично понимая то состояние, в котором та находилась теперь.
— Катя, — проговорила она, — не дать ли тебе капель?.. У меня есть.
Скавронская не ответила и даже не шелохнулась. Александра Васильевна сделала вид, что и не ждала ответа, и принялась бережно складывать жемчуг в коробку.
— Саша, а ты видела его, как он вошел сегодня? — вдруг спросила Скавронская.
Браницкая ниже нагнулась над своим жемчугом.
— Да, — ответила она, стараясь говорить как можно равнодушнее.
— Ты знаешь, мне все еще не верится… Нет, не может быть! Как я увидела его сегодня, так все как-то ушло, и я не верю.
Александра Васильевна встала со своего места и, вздохнув, будто хотела этим сказать, что и она всем сердцем желала бы не верить, да ничего не поделаешь, подошла к сестре и села к ней на кровать.
— Ах, Катя, Катя. Бедная ты моя! — вздохнула она опять. — И нужно же было вам встретиться!
— Нет, ты скажи, — перебила Скавронская, вдруг оживляясь, — нужно было приезжать мне в этот противный Петербург… Я точно ждала ведь чего-то. Так вот во мне словно говорило что-то: «Не езди!» — а приехала.
— Да ведь ты знала, что он здесь?
— Да, знала.
— И все-таки приехала?
Скавронская повернулась лицом к сестре и, облокотившись на подушку, ответила:
— Ах, Саша, если б ты знала, какое это было чувство! И увидеть хотелось… то есть не мне хотелось увидеть его, а чтобы он меня увидел, понимаешь?.. И тоже узнать, какой он стал… переменился ли… Потом я думала: это его обещание там юношеское — это пустяки… может быть, оно как-нибудь и устроится… ведь не постригся же он, в самом деле… И вдруг!.. Что же вместо всего узнаю? Это ужасно!.. Просто ужасно!..
Закрыв лицо руками, она откинулась на подушку и уткнулась в нее.
Александра Васильевна чувствовала, что ей нечем утешить сестру, нечего сказать. Она положила только ей на голову руку и ласково стала водить по ней.
Скавронская долго лежала так, не двигаясь.
— Ах, — сказала она наконец, дрогнув плечами, — знаешь, о чем я думала тут, когда лежала?
— Ну, о чем? — спросила ее сестра.
— Я больше не могу встречаться с ним, не могу!.. Это свыше сил моих.
— Это было бы самое лучшее, — согласилась Браницкая. — Но нельзя же тебе из-за него запереться дома. Тебе нужно развлечение… одной тебе тоже оставаться нельзя.
— Это я все уже обдумала. Я уеду завтра же в Старово, а ты пока устроишь мне дозволение переехать в Москву… Я думаю, меня не станут удерживать при дворе. На что я им?..
— Ну, не знаю… С твоим состоянием, с твоим личиком… ты слишком заметна здесь, таких слишком мало при дворе.
— Ах, не говори мне этого! — перебила Скавронская. — Не говори мне про мое лицо — оно противно мне… Понимаешь?.. Мне все противно теперь…
— Ну, это пройдет! — уверенно успокоила графиня.
— Так ты думаешь, не отпустят? — вдруг спросила Скавронская, как бы теперь поняв смысл этих слов, разрушавший все ее планы, и в ее светлых, испуганных теперь, голубых глазах блеснуло такое беспокойство, что сестра ее невольно одумалась.
— Ну, это-то пустяки, это мы устроим, Бог даст… Только зачем же тебе уезжать в Старово?
— А как же? — успокоившись, спросила Скавронская.
— Да просто скажись нездоровою. Ну, не выходи никуда, уж если тебе так хочется, пока я устрою тебе разрешение.
— Нет, и не говори этого! — протянула Скавронская ладонь к сестре, словно хотела зажать ей рот. — И не говори этого! Быть все-таки так близко здесь… в одном городе, слышать о нем постоянно, знать, что он бывает здесь… Нет… я уж решила — завтра же я уеду в Старово и там скажусь больной.
Браницкая не возражала, видя, что противоречие только хуже волнует сестру.
— Ну, вот видишь, Катя, — заговорила она, помолчав, — все обойдется — уедешь, Бог даст, забудешь… Мало ли что еще случится. В Москве много народа… увидишь людей, познакомишься… и все переменится.
Скавронская тяжело вздохнула.
— Нет, не переменится, — не вдруг ответила она, — уж наверно, такая моя жизнь — судьба… И ведь, несмотря на все, все-таки я чувствую, что он дорог мне… если б только… кажется.
— Ишь, сердце-то как у тебя бьется! — сказала Браницкая, кладя ей на левый бок руку.
— Ну, довольно, не будем говорить об этом! — решила Скавронская, но они долго еще не спали и все говорили о том же самом.
«Нет, конечно, довольно, нужно разом решить все это», — думал Литта, сидя в санях, гладко скользивших по дороге в Гатчину.
