В комнате, освещенной восковыми свечами, сидело человек пять. Двух из них Литта знал: это был Александр Федорович Лабзин и старый бриллиантщик с Морской улицы.
— Вот видите ли, — заговорил старик, вставая ему навстречу, — я говорил, что мы увидимся с вами, так и вышло, — и он, видимо довольный приходом Литты, подошел к нему, протягивая руки.
— Лагардин-Нике… господин Шульц… — путаясь, забормотал Литта, не ожидавший ни этой встречи, ни того приема, который делали ему.
— Называйте меня здесь прямо Vetus; брат, я для вас теперь Ветус, и больше ничего.
— Позвольте, — несколько оправившись, остановил его Литта. — Вы меня встречаете, точно заранее ждали меня.
— Конечно, ждали! — спокойно ответил Ветус. — Неужели вы думаете, что мы пустили бы к себе человека, которому не следовало бы быть среди нас? Мы, давая сведения через известное нам лицо отцу Груберу, знали, что он выберет именно вас, по крайней мере, рассчитывали так, и это было ему подсказано. Мы никогда не собираемся здесь, а знак и пропуск, открытые вам Грубером, фальшивы. Если бы он сам вздумал явиться к нам или выдать нас, тут никого не нашли бы. Впрочем, Грубер слишком хитер для этого.
— Но мне было сказано, что я иду к врагам своей Церкви, — перебил Литта.
— Враги Церкви! — усмехнулся Ветус. — Вы увидите, какие мы враги Церкви… нет, граф, не мы враги Церкви, и сегодня же вы убедитесь в противном, если захотите. — С этими словами старик подошел к столу, взял с него знакомую уже Литте цепь с мальтийским крестом и, приблизившись к нему, снова заговорил: — Вы знаете, какая это цепь? Эта цепь и этот крест — один из трех, принадлежавших великому магистру Ла Валету. — Вместе с этим Ветус сделал рукою знак высшей мистической власти и обнял Литту левою рукою, приставив свою ногу к его ноге, колено к колену и грудь с грудью, причем шепнул ему на ухо: — Он жив в сыне!
Литта понял знак, прикосновение и слова. Теперь он верил Ветусу и обязан был хранить в тайне все, что увидит здесь и узнает.
— Вы уже носили эту цепь с честью, достойный брат, — продолжал старик, — наденьте же ее снова; она принадлежит вам по заслуженному праву.
Литта стал на одно колено, и Ветус надел на него драгоценную, древнюю цепь Ла Валета.
После этого он вернулся на свое место и, указав графу на стул, ударил три раза в стол с ровными промежутками, последний раз — сильнее.
— Собрание открыто, — произнес он.
— Сегодня должен быть приведен к нам обличитель, успели ли вы, брат, сделать все, что было необходимо? — спросил один из сидевших у Ветуса.
Тот вынул из кармана часы — дорогой, прекрасный хронометр — и, посмотрев на них, ответил:
— Да, в эту минуту, вероятно, все уже сделано. Можно начать.
Вслед за тем, встав, он обернулся в сторону города и, сосредоточив всю силу своей воли и весь как-то напрягшись, прошептал несколько слов.
— Иди! — расслышал через несколько времени Литта снова повторенные стариком слова.
— Иди! — приказывая твердым, сильным голосом, повторил Ветус и сделал движение руками, как бы приглашая к себе кого-нибудь.
Подождав еще несколько минут, он вздохнул, вернулся на свое место и сел с закрытыми глазами.
Все молчали, наступила полная тишина. Казалось, все ждали чего-то, и Литта, подчинившись общему настроению, тоже стал ждать и инстинктивно взглядывал на дверь.
Прошло много времени, но оно как-то не тянулось совсем. Ожидание было нетрудно. Наконец Ветус открыл глаза, склонил голову в сторону двери и прислушался.
В пустынном зале раздались шаги, слышавшиеся все яснее. Они постепенно, ровно приближались к двери… Вот они затихли. Дверь растворилась, и на пороге ее показалась тощая, маленькая, нервная фигурка Мельцони.
Старик-бриллиантщик послал выбранную по его указанию Литтою табакерку с запискою графа.
«Примите эту вещь в благодарность за Ваше беспокойство по доставлению мне пакетов, — написал Литта, — и верьте, что, если я смогу быть Вам полезным когда-нибудь, Вы можете обратиться ко мне, заранее будучи уверены, что Ваша просьба будет исполнена».
Мельцони пробежал записку и, развернув принесенную ему вещь, не мог с искреннею, неподдельною радостью не удивиться щедрости Литты. Бриллиант сиял чудным блеском, как звезда, так и переливаясь, так и играя всеми цветами радуги.
У итальянца невольно разбежались глаза, и он стал любоваться подарком. Он придвинул свечи, поворачивал из стороны в сторону табакерку, улыбался, вглядывался и заставлял еще ярче светиться драгоценный лучистый камень. Вода в нем в самом деле казалась дивною.
«Однако откуда он мог достать это? — соображал Мельцони. — Ведь вещь не дешевая. Значит, у него не все еще потеряно. Да, впрочем, и по виду его нельзя было судить».
И он снова принимался смотреть на блеск камня.
