— Однако нужно принять меры; но что сделать? — спросил Эверанжи. — Главное, нет такого человека, которого они подпустили бы к себе.
— У меня, пожалуй, найдется такой человек, — процедил сквозь сжатые зубы Грубер. — Еще что? — обратился он к Мельцони.
— Затем наши отцы находят, что пора вам приступать к деятельности, более открытой в России, пора свергнуть Сестренцевича[20].
— Всеми бы силами души желали этого, — вздохнул Грубер, — да рано еще. Впрочем, об этом я сам напишу подробно, — и он опять вопросительно взглянул на Мельцони.
— Еще, — продолжал тот, — в Италии желали бы знать, как идет дело о склонности графа Литты к русской графине, которая вернулась сюда.
«В Италии», собственно говоря, не особенно желали знать это, потому что там были дела и поважнее любви Литты, но Мельцони самому хотелось получить эти сведения. Грубер с улыбкою глянул на него и произнес коротко, не вдаваясь в объяснения:
— За этим следят.
Мельцони почувствовал себя слегка неловко.
— Относительно склонности русского наследного принца к Мальтийскому ордену тоже немалый интерес возбужден в Италии, — опять заговорил он, как бы желая переменить разговор. — Вот, кажется, все главное, а частности еще узнаете из писем.
Грубер стал распечатывать письма и, по мере того как просматривал их, передавал другим. Впрочем, некоторые он оставлял у себя, не показывая.
— Ну а теперь, — заговорил он, покончив с письмами, — докажем нашему брату из Италии, что мы тут не бездействуем и тоже имеем кое-какие сведения! — И, говоря это, он отыскал в лежавших пред ним на столе бумагах небольшой листок, весь исписанный очень мелко. — Собрание иллюминатов, — прочел он, — назначено на двадцать пятое число вечером. Они соберутся в доме графа Ожецкого…
— Но ведь самого графа нет в Петербурге, и, с тех пор как он уехал за границу, дом его стоит заколоченным, — заметил кто-то.
— Иллюминатам отопрут его, — проговорил Грубер. — Они соберутся в доме графа Ожецкого, — повторил он, — и один из наших братьев проследит, кто будет входить в этот дом, а для того чтобы узнать, на чем решат они, от нас будет там человек, от которого мы выведаем все нужное. Вот видите, синьор Мельцони, и мы тут знаем кое-что…
Итальянец почтительно слушал, невольно удивляясь предприимчивости и предусмотрительности Грубера.
— Дело наше в России в опытных руках — я вижу теперь, — произнес он вслух.
Грубер самодовольно улыбнулся.
Когда они наконец разошлись, Мельцони вышел из кондитерской задним ходом вместе с Грубером, который показывал ему дорогу. Они вышли не на Миллионную, а на пустынный берег Мойки. Снег, начинавший подтаивать и покрываться гололедицей, не блестел уже своею серебряною белизной. Темные деревья по другую сторону Мойки качались и шуршали обледенелыми ветками.
— Боже мой, как тут неприветливо у вас! — проговорил Мельцони, скользя на каждом шагу и стараясь идти как можно осторожнее, чтобы не упасть.
— Ничего, — успокоил Грубер, — скоро начнет уже совсем таять и наступит весна. Здесь она очень грязна, но за городом хорошо. Ведь первая неделя поста близка.
— А скажите, отец, исповедь католиков в чьих руках здесь?
— Официально она в руках клевретов Сестренцевича, но много верных сынов католической Церкви приходит и к нам…
Они сделали круг и вышли на Миллионную.
— Ну, теперь вы найдете дорогу? — спросил Грубер.
— Да. А вы куда?
— Я к графу Литте; мне нужно повидаться с ним.
— А вы с ним в хороших отношениях? Вы видитесь? — спросил Мельцони.
— Конечно… да, в хороших отношениях, — подтвердил Грубер, прощаясь с ним.
И они разошлись.
Только очутившись один на улице, в своей карете, Литта, выйдя от Мельцони, тяжело вздохнув, почувствовал, что новое, неожиданное горе взвалилось ему на плечи. Он не мог не поверить полученному известию. В самой Франции уже давно были отобраны все земли дворян и духовенства, дело теперь дошло и до Северной Италии, из которой образована была Цизальпинская республика.
— О, Боже мой, Боже мой! — проговорил граф, силясь сообразить, что ему делать теперь.
Однако нужно было подумать, как управиться с делами и расплатиться хотя бы с теми долгами, которые были сделаны уже в надежде на получку денег.
Один долг — старику Шульцу, который поверил ему свой крест без всякой расписки, — особенно беспокоил графа. В счет этого долга была уплачена только часть, остальное нужно было уплатить.
«Да, уплатить или вернуть крест», — решил Литта и, обрадовавшись, что он может разделаться еще с этим долгом, велел ехать в Морскую, к лавке бриллиантщика.
Старик Шульц встретил его очень приветливо. Небольшая, низкая, но чистенькая и опрятная лавка была очень уютна и походила скорее на обыкновенную комнату с зеркалом, простым круглым столом и креслом с высокою спинкою у окна. Только небольшая витрина с ювелирными вещами в углу говорила о профессии жившего тут хозяина. Шульц встал со своего кресла навстречу Литте, улыбнувшись ему, как желанному гостю.
