Утром я спала долго, послав накануне сообщение Натэлле Васильевне, что у нас с мамой ЧП, квартиру вскрыли. Натэлла замучает, конечно, меня вопросами, зато доведет до главного редактора информацию в сильно преувеличенном виде.
Я выползла из своей комнаты только после десяти. Мама была в ванной, так что я сполоснула лицо на кухне и хотела было сварить кофе, но на кухне было так противно находиться, что я махнула на кофе рукой. В прихожей заливался стационарный телефон, и я нехотя взяла трубку, думая, что это беспокоят из редакции.
— Да! — не слишком любезно рявкнула я. — Слушаю!
— Мне нужна Вера Анатольевна Вороновская, — услышала я холодный женский голос.
— Это я… — Я мигом присмирела. Из полиции, что ли?
— Это говорят из нотариальной конторы, — сказала женщина. — Вы должны подъехать к нам, чтобы продлить доверенность.
— Какую доверенность? Ничего не понимаю! — Мне не понравилось слово «должны». Вечно я кому-то что-то должна, мне, небось, никто ничего не должен, а и должен, то не отдаст!
Скажу сразу, обычно я никогда не вступаю в пререкания с людьми, которые разговаривают со мной официально, да и случаев таких в моей жизни было немного. Раньше я даже теток из регистратуры в поликлинике боялась.
— Генеральная доверенность на ведение всех дел, — пояснила женщина, убавив холода в голосе, — которую вы давали своей… Вороновской Алле Дмитриевне.
— И что?
— А то, что срок действия доверенности истек.
— Но раньше… — Я вспомнила, что подписывала какие-то бумаги, которые приносила мама.
С самого начала она занималась всеми деловыми вопросами, говорила, что ничего там сложного нет, она сама разберется.
— Дело в том, что нотариус Семиярова отошла от дел, — объяснила женщина, — теперь дела принял новый нотариус, Шестопалов. Так что вам следует как можно скорее продлить доверенность, и сделать это вы можете, только явившись лично в контору. Можете подъехать сегодня к одиннадцати часам?
— А какой адрес?
— Вы что, никогда не были у нотариуса Семияровой? — в голосе снова прорезался холод. — Колокольный переулок, дом восемь-А. И паспорт не забудьте.
— Хорошо, буду…
— Кто это был?
Я и не заметила, что мама вышла из ванной.
— От нотариуса звонили, — вздохнула я, — вот теперь переться еще туда к ним…
— Зачем? — мама сказала это голосом резким, как удар хлыста.
— Насчет доверенности, она просрочена…
— Но я же обо всем договорилась с Мариной Михайловной!
— Если ты говоришь о Семияровой, то она на пенсию ушла, теперь там кто-то другой, так что дела в порядок приводят. Ладно, съезжу, раз надо…
— Черт знает что! — Мама схватилась за собственный мобильник и нажимала уже кнопки, причем руки у нее дрожали. — Алло, алло! — закричала она. — Это Марина Михайловна? Да, я… и что?..
Она слушала, отвернувшись, и я решила уже зайти в ванную, поскольку время здорово поджимало.
— Сволочь! — Мама выронила телефон. — Сказала, чтобы я больше ей не звонила, она, видите ли, больше делами не занимается.
— Да ладно тебе, съезжу туда, раз у них порядки изменились. — Я взялась за ручку двери, но мама как-то странно замолчала.
Я взглянула на нее.
Лицо у матери было бледнее снега, глаза расширились и начали закатываться. Она часто задышала, схватилась за сердце и начала медленно сползать по стене.
— Мама, что с тобой? — Я бросилась к ней, подхватила ее, поддержала и усадила в гостиной на диван, потом уложила.
— Что с тобой?
— Мне… мне что-то плохо… сердце, наверное…
Прежде мама никогда не жаловалась на сердце, но все когда-то случается первый раз. Я устроила ее поудобнее, подложила ей под голову подушку.
— У тебя есть какое-нибудь лекарство?
— Есть корвалол на кухне, в шкафчике… накапай мне тридцать капель…
Я сбегала на кухню, нашла темный пузырек корвалола, накапала в стакан, принесла маме. Она выпила, немного пролив, поморщилась, отвела стакан рукой.
— Ну как тебе, лучше?
— Нет… наверное, нужно вызвать неотложку.
Я не на шутку перепугалась. Мне никогда не приходилось вызывать «Скорую» или неотложку. Раньше с мамой такого никогда не бывало…
Нашла номер телефона, позвонила, описала симптомы. Дежурная выслушала меня так, будто я хочу чего-то немыслимого, но в итоге все же нехотя проговорила:
— Ждите врача.
— Долго?
— Как удастся, вызовов очень много.
— Но маме очень плохо… пожалуйста, скорее… — Меня не слушали, из трубки уже неслись короткие гудки.
Я перевела взгляд на маму.
И в этот момент мне показалось, что в ее взгляде нет слабости и страдания больного человека, показалось, что мать исподтишка следит за мной, как хитрая и расчетливая кошка следит за перепуганной мышью…
Да нет, конечно, показалось.
Ее глаза не выражали ничего, кроме страха и страдания.
— Что они сказали? — пролепетала она слабым, прерывающимся голосом.
— Врач будет, — ответила я обнадеживающе. — Обязательно. Потерпи. Как ты?
— Ни… ничего… — едва слышно выдохнула она. — Тебе, наверное, нужно куда-то идти? Так ты иди, не думай обо мне… — И она полузакрыла глаза.
— Хорошенькое дело! Тебе так плохо, а я куда-то уйду? За кого ты меня принимаешь? Конечно, я останусь с тобой! Может быть, тебя увезут в больницу, так я поеду с тобой…
