– Давай обуваться, – велела Мальфрид.
Она не могла сразу поверить такому известию, но и оставаться на месте было невозможно. Кюлли обула ее, закутала в кожух и платок, под руку отвела до гридницы, чтобы не поскользнулась на мостках: Сванхейд распорядилась, чтобы правнучка в эту пору не выходила одна даже во двор.
В гриднице было людно: сюда набились чуть ли не все домочадцы Сванхейд, знатные люди Хольмгарда, так что Кюлли пришлось расчищать для Мальфрид дорогу к лавке, чтобы усадить. Но их никто не заметил, все слушали Соколину.
– А тут им в спину те варяги с чудью и ударили, – рассказывала она, стоя перед сиденьем Сванхейд. – Никто же не знал про них, думали, у него все люди с собой, те, что есть. Он велел развернуться, стену щитов поставили, он сам был за стеной… И только выстроились, как оттуда, спереди, две сулицы сразу, навесом через строй… две… одна в шею сбоку, другая в горло спереди…
Соколина замолчала. Голос ее звучал почти ровно, но отстраненно, будто она рассказывает о том, что ей совершенно безразлично.
Повисла тишина. Все, от Сванхейд до холопов, смотрели на боярыню и ждали. Она выглядела как всегда – переодеться по-вдовьи или хотя бы выворотить платье наизнанку в знак скорби ей просто в голову не пришло.
– Семеро всего воротилось, – добавила Соколина. – Кто побит, кто в полоне. Только эти ушли.
«Тело не привезли», – поняла Мальфрид, но промолчала.
– Что ты думаешь делать? – спросила Сванхейд.
Она сидела, вцепившись в подлокотники сиденья, и в глазах ее был затаенный ужас, как если бы она получила весть о гибели кого-то из своих. Наверное, вид окоченевшей Соколины напомнил Сванхейд о том дне, когда она узнала о смерти Хакона – своего младшего сына. И хотя тому минуло шесть лет, скорбь о погибших сыновьях не ушла из сердца.
– В Киев я уже послала. Да сама поеду, пожалуй. Соберусь… Пусть пока двое моих мальцов у тебя поживут, а как тронусь, заберу их.
– Давай ко мне и остальных, чтобы на руках не висели, – предложила Сванхейд. – у меня присмотрят, а тебе меньше забот.
– Благо тебе буди, – кивнула Соколина. – Пришлю.
При ней осталось кроме двух сыновей от Хакона еще четверо детей Вестима от его первого брака да четверо их общих – всего десять голов. В эти горькие и хлопотные дни ей, конечно, лучше было отдать всю ораву под присмотр кому-то другому.
– Но тебе необязательно самой бежать отсюда, – добавила Сванхейд. – Ты можешь жить у меня… если опасаешься Сигвата, у меня здесь он не тронет вас…
– Я не спущу ему этого убийства! – крикнула Соколина, и Мальфрид вздрогнула: такая горячая, мстительная ярость прозвучала в этом хриплом голосе. – Пусть он не думает, что если сыновья мои еще дети, то ему это сойдет с рук! Он ответит за каждую каплю крови моего мужа! И чего мне сидеть здесь – я должна найти себе мстителя! Разве кто-то у вас возьмет на себя месть? Может, ты, племянник?
Она повернулась к Беру. Тот стоял возле сиденья госпожи, с безразличным видом скрестив руки на груди, но Мальфрид уже достаточно его знала, чтобы понимать: это безразличие означает глубочайшее потрясение.
С тем же равнодушным видом Бер покачал головой:
– Как бы ни было, Сигват – мой двоюродный дядя. А Вестим был… отчимом моих двоюродных братьев. Мировой Ясень перевернется, если я стану мстить за него своему родичу.
– Я в вас не нуждаюсь, – с режущей прямотой ответила Соколина. – у меня есть братья. Они отомстят за моего мужа. Кому бы ни привелось, хоть Кощею самому. И я сейчас же поеду, чтобы они поскорее узнали об этом деле.
Бер двинул губами, будто хотел просвистеть. Соколина – сводная сестра Мистины Свенельдича и Люта Свенельдича, у всех троих разные матери, но общий отец-воевода. Ради чести рода братьям придется мстить за зятя, тем более что брак Соколины с Вестимом устроил сам Мистина. У Мальфрид похолодело в груди от мысли, что Сигват своими делами сделал их род кровными врагами Мистины Свенельдича. Уж лучше бы Сигват сразу повесился!
– Ну что ж, поезжай, – вздохнула Сванхейд.
Она понимала, что Соколина, духом скорее мужчина, чем женщина, не может сидеть и причитать, как полагается вдове, и только многодневная скачка, ведущая к мести, способна немного облегчить ее скрытые от чужих глаз страдания.
