– Я очень старался его убедить оставить свою затею, – рассказывал он в Будгоще. – Что случилось у древлян, восставших против Киева, он знает, при этом был его брат Тородд. Я рассказал ему, что произошло у дреговичей. Они отделались легче древлян, но мой тесть Благожит – последний их исконный князь. Я собираю дань, а он ходит в гощение и судит их, но недовольные его судом являются ко мне, и мое решение весит больше. Они дают Святославу войско, но отправятся они в поход или нет, решает Святослав, а не Благожит. Когда старик умрет, другого князя у них не будет. У нас положен ряд, что мне наследует мой сын от Яры, но вслед за мной он станет посадником, а не князем, как был его дед. И уж конечно, Святослав не уступит здешний край, владение его собственного рода.
Велебран бывал у них довольно часто. Мальфрид скоро заметила, что ему приятно поговорить с ней о Киеве – он невольно скучал по нему. Узнала она и кое-что любопытное: оказывается, еще подростком он жил в Перыни, где тогда старшим волхвом был его дед Нежата, и обучался игре на гуслях и служению богам заодно с Дедичем. Ровесники, они с детства хорошо друг друга знали, но когда им было по шестнадцать лет, пути их разошлись: Велебрана увезли в Киев в числе прочих заложников, а Дедич остался дома. И вот теперь они, оба наследники старинных родов, в отрочестве такие близкие, стали совсем разными людьми. Один остался словенином, а другой сделался русом. Впрочем, дружба их возобновилась, и когда Дедич приезжал в Будгощ – это случалось несколько раз, несмотря на полный день конного пути, – непременно посылали и в Люботеш за Велебраном.
Мальфрид донашивала свою ношу последний месяц. Таял снег, сквозь прошлогоднюю траву пробивалась свежая, а когда земля освободится, ее срок придет. Мальфрид молила богов об одном: чтобы она успела родить до того, как окончится это гнетущее затишье. Все Поозёрье застыло в тревожном ожидании: былой уклад разрушился, уже второй раз на памяти живущих, а новый не рождался. Сванхейд, если старейшины ее спрашивали, отвечала все то же: она признает законную власть только за потомками своего сына Ингвара и больше ни за кем. Было ясно, что летом следует ожидать явления воли Святослава. Но какой она будет? Не обрушится ли гнев его на невиновных? Словене не собирались становиться бессильной жертвой княжеского гнева: они готовились собрать ополчение и разговаривать со Святославом, имея оружие в руках для защиты своей воли и чести. Мальфрид ожидала дитя, зная, что в белом свете его сторожит война. И содрогалась, представляя, что ей и ее новорожденному чаду придется пережить тот же ужас, что пережили она сама и ее мать в Искоростене. Да и уцелели они тогда чудом…
На первую пахоту к ним снова явился Дедич. Сначала в поле соху вывозил сам Видята, как и другие старейшины каждый у себя, но жрецы Перыни объезжали городцы, чтобы освящать начало работы и семена, приносить жертвы земле-матери, которой предстояли новые труды до самой осени. Оратаи волости в нарядных одеждах собирались к «дедову полю» близ Будгоща. Из обчины в святилище вынесли деревянного чура-деда, обошли с ним кругом поля, потом воткнули в край и угостили. Под его зорким присмотром Видята провел первые борозды. Пахали в этот день немного – ради почина, потом на земле расстелили кошмы и шкуры, сели угощаться, перед тем зарыв в почву по углам поля по яйцу и кусочку хлеба из прошлогоднего зерна. Даже если ни в одной избе уже не было ни единого зернышка, кроме посевных, для первой пахоты и сева сохраняли немного прошлогоднего хлеба – покормить землю перед новым ее зачатием, передать плодоносную силу от прошлого урожая будущему.
Молодежь заводила первые в этом году круги, и до Мальфрид, сидевшей на завалинке избы, доносилось веселое пение пастушьих рожков. Сама она не пошла со всеми – ей немоглось. Слушая игру рожков, она вдруг ощутила, что рубаха снизу стала мокрой.
– Откликнулся! – выдохнула она, поняв, что происходит.
– Что? – обернулась к ней Сванхейд. – Говори громче, я не расслышала.
– На рожок откликнулся. Рожок Ярилин позвал – он идет.
Переменив Мальфрид сорочку, Сванхейд повела ее в баню. Хозяйская баня стояла поодаль от городца, у самой реки, и шли они довольно долго. Паробок тем временем побежал за Вояной – боярыня строго наказала позвать ее, когда бы ни началось, – и Мальфрид провожали только прабабушка и еще одна старуха, тоже не очень резвая. Она чувствовала себя неплохо и могла идти сама, но обе старухи волновались и непременно хотели поддерживать ее под руки.
Едва вошли, явилась запыхавшаяся Вояна – в праздничной сряде, в поневе, вытканной узорами, в навершнике, отделанном красным шелком. Все это она поспешно сняла, чтобы не замарать, а Мальфрид тем временем уложили на лавку, где загодя постелили солому.
Ложась, она ощутила шевеление внизу живота. Помня, как рожала Колоска, Мальфрид собиралась с духом, готовясь к долгой боли и схваткам до самого утра. Ведь не угадаешь – и вторыми родами, бывает, помирают, и десятыми…
