– Именно так. Поэтому ни я, ни Сигват, ни другие сыновья и внуки Ветурлиди, ни дети дяди Хакона не могут унаследовать власть конунга в Хольмгарде, которую имел дед Олав. Она принадлежит только прямым потомкам Ингвара.
Малуша пытливо смотрела на Бера. Выросшая среди разговоров о подобных предметах, она ясно видела и выгоды, и опасности предстоящего пути. Этот парень собирается отвезти ее туда, где у ее сына есть наследство. Но этот же парень – или его дети – может со временем стать его соперником.
Не считая тех, что уже имеются.
Но до этого еще очень далеко. Для начала ей нужно уберечь своего сына от посягательств с Той Стороны.
– Ты можешь дать мне клятву, что станешь защищать мое дитя от тех… кто захочет его заполучить? Через семь лет или позже?
– Ты имеешь в виду… – Бер изогнул шею в направлении дальнего леса.
Малуша кивнула.
– Такую клятву я могу тебе дать. Я отбил свое право на вас, как положено по здешнему обычаю.
Бер вынул из ножен длинный ударный нож, приложил его ко лбу, к обоим глазам и поцеловал клинок возле рукояти. У Малуши затрепетало в груди – в своей прежней киевской жизни она много раз видела эти движения, эти бессловесные обеты на своем оружии, что сильнее всяких слов. Такому можно верить.
– Хорошо. Я поеду с тобой в Хольмгард.
Важность сошла с лица Бера: он расслабился и готов был улыбнуться.
– И если хочешь, даже можешь меня поцеловать, – милостиво добавила Малуша, вспомнив, о чем он просил в избушке перед уходом.
Словно предлагала наложить печать на признание их родства.
Бер нарочито медленно встал со скамьи и пересел к ней. Некоторое время разглядывал ее лицо почти в упор – а она разглядывала его и дивилась, как могла найти в нем сходство со Святославом. Черты у него крупнее, тяжеловеснее, но чувствуется в них нечто надежное. Повадки у него порой причудливые, но человек он, похоже, прямой и открытый.
Но можно ли ему доверить себя и Колоска?
Бер склонился было к ней, потом застыл и шепнул:
– А я… не утрачу разум и память, если сделаю это? Не превращусь в какого-нибудь зверя?
Несмотря на баню и очищающие заговоры, он сомневался: не осталось ли в ней еще чего-то от тех лешачих, у которых нет спины?
Малуша невольно опустила взгляд на его губы, чуть приоткрытые от сдерживаемого волнения, и сама заволновалась. От его голоса у нее возникала какая-то щекотка в животе, это было странно, но почти приятно.
Как же она отвыкла от людей, прожив почти год наедине с одним-единственным медведем!
– А вот и проверь, если смелый, – шепнула в ответ Малуша, почти касаясь губами щеки Бера.
Вечер настал скоро. В темноте видно было, как высоко горит костер на берегу Великой – его будут поддерживать все двенадцать дней. У костра играли рожки, раздавалось пение и топот пляски. Еще один костер, поменьше, горел перед дворами, освещая накатанный санями путь вдоль ворот.
Под навесом у двери Вальгардовой избы сидели несколько человек. За углом раздавалась сдержанная возня, кто-то кого-то унимал досадливым шепотом.
Вдруг шум гудьбы и пляски у реки прервался, взамен раздался крик.
– Медведь едет, медведь! – неслись испуганные, предостерегающие крики. – Берегись!
Послышался свист. Показалось нечто темное – от реки мчались сани. Вот они приблизились к Вальгардовым воротам, встали. Виден был седок – огромный бурый медведь, держащий вожжи.
– Где моя жена? – рявкнул он. – Нагостилась, подавай ее сюда!
– Вот твоя жена! – ответили ему с крыльца. – Давно готова, ждет.
К саням торопливо сошли два парня – Улеб и Бер. Под руки они несли еще кого-то, по виду женщину. Соломенное чучело почти в человеческий рост нарядили в волчью шубу, повязали красным платком и прикрыли личиной – эти самые вещи были на Малуше, когда она вышла из леса.
– Забирай! – Подойдя шага на три, они швырнули чучело в сани.
И в тот же миг из-за угла избы выскочили три собаки, спущенные с привязи, и с лаем бросились на лесного гостя. Медведь хлестнул лошадь и помчал во тьму. Собаки с лаем неслись за ним, вслед летел крик и свист.
пели парни, исполняя на снегу перед избой дикую победную пляску.
Ворота тьмы закрылись за Князем-Медведем. К тому времени как ему вновь будет дозволено наведаться в человеческий мир, беглянка и ее лесное дитя окажутся уже очень далеко отсюда…
Перед первым выгоном скота на свежую траву госпожа Сванхейд давала в Хольмгарде пир начала лета, как велит обычай Северных стран. После него у словен пришла пора девичьих праздников, гуляния в рощах, чествования богини Живы и русалок. По своей воле Мальфрид-младшая осталась бы дома: ей ли после всего пережитого с девками круги водить! Но Сванхейд решила иначе.
