Малые святцы полностью

Ставит на стол литровую бутылку водки. «Сибирская». На этикетке кони синие куда-то скачут.

Стали мы разговляться.

Разговелись.

Пошли мы с Гришей в Ялань. Ялань на солнце — хорошо ей. И снегу нет — почти весь стаял. Редко, в тени, где сохранился. Подсыхает.

Идём.

Видим:

Везёт Колотуй на тележке Ваню Чуруксаева. Тележка поскрипывает. Между ущербных ног у Вани лежит пакет полиэтиленовый. На пакете — Алла Борисовна Пугачёва, певица. Кудрявая. В пакете — провизия — выпирает характерно. К ельнику, на полянку, подались — праздновать.

— Давайте с нами! — предлагает Ваня, руки-культи к нам протягивая.

— А может, что и подойдём! — говорит Гриша.

— А может, — говорю я.

— Со своим только, — предупреждает Колотуй.

— Ну, это ясно, — говорит Гриша.

И разминулись: те — на полянку, а мы — к Грише.

Идём. Во все стороны всё видим.

Анна Григорьевна, медичка, с ней захотелось шибко похристосываться — расцеловались, но поспешно: к Эрне торопится — у той там с сердцем стало чё-топлохо.

Пришли к Грише — Ялань не Киев.

— А как собачки-то мои? — в избе уже спрашивает у меня Гриша. — А этот, серый-то? Как колокольчик прямо, лает. Слушал и слушал бы. Ав-ав. И хвостик — а! — как кренделёчек.

— Собачки хорошие, — отвечаю я. — Только не съели бы, а так-то…

— Что ты. Такая съест, так только счастье.

— Да, для неё, может, и счастье.

На стол смотрю, а там:

Ещё одна литровая бутылка водки. Но вот какая, не запомнил. Но без коней, это уж точно.

Сидим. Разговариваем. В окно на солнце щуримся. Закуска на столе — её лениво ковыряем.

А у него, у Гриши, есть проигрыватель. «Концертный». Вспомнил он о нём вдруг почему-то. Из тумбочки его вынул. В сеть включил. Пластинку ставит.

Зазвучало.

Пугачёва. Алла Борисовна. Поёт про что-то и… про айсберг в океане.

— А ну её, — говорит Гриша. — Орёт чё-то… как в Останкино.

— И в самом деле, — говорю я. — Только что с ней мы распрощались.

— А где?

— А там-то — на пакете, что на полянку-то уехал.

— А у меня, — говорит Гриша, — есть и ещё какие-то… не знаю. Соседка съехала там, так остались. А я сюда их приволок.

— А ты про что?

— А про пластинки.

Достал Гриша оттуда же, из тумбочки, пластинки.

Взял я первую. Читаю:

— Иоган Себастьян Бах. Страсти по Иоанну. Ну, ё-моё, — говорю. — Фон ден штрикен майнер зунден.

— А чё? — спрашивает Гриша.

— А чё, — отвечаю я.

— Дак ты ж не немец, — говорит.

— Иногда, — говорю, — бываю.

— Ну, ты фаши-ист.

Поставили вдвоём пластинку. Слушаем. Вслушиваемся. Гриша под столом ноги вытянул — во всю избу получилось. И говорит:

— А ну его… Всё не по-русски-то, а по-немецки… Это вон Эрне, той так ладно.

Ну а меня маленько придавило — на табуретке — в неё вжало.

— Это, — говорит Гриша.

— Что? — говорю я. И говорю: — Может, куда-нибудь пойдём.

— Пойдём, — соглашается со мной Гриша.

Поднялся он. Высокий. Сгорбился — проигрыватель-то выключал.

Пошли мы.

И про собак опять поговорили.

Потом — не помню.

Потерял я где-то Гришу, а может — он меня. Не знаю.

Помню:

Стою. Ручей. Развилка, вижу: одна дорожка домой, другая — кКатерине. Упал я на колени, лбом в сырую землю уткнулся — гудит земля — ну раз вращается. Собака подошла какая-то ко мне — нюхает меня в затылок. Я ей:

— Пошла ты!

И заплакал я, заплакал.

Поднялся.

Пошёл к своему дому. Всё от меня ли побежало, дом лишь навстречу.

Сблизились — смотрю: ворота вроде наши.

Остановился. Лбом уже в них теперь упёрся. Деревом пахнут. Стою. Натянул — через час, через минуту ли — шнур кожаный, ворота распахнул, а там — Медведица.

— Христос воскрес!

Молчит, не отвечает.

Вдруг осыпаться стала, как песчаная. В росомаху превратилась и скользнула в подворотню.

И где она, Медведица, стояла, смотрю, зрачки её только остались — как гвозди вбитые — торчат в потёмках. Пригляделся я и ахнул: да не её же это, а отцовские — забыл их тут, когда гулял-то — всё равно ж не видит ими.

Упал я на крыльцо, кольцом свернулся.

Собака собакой: поскуливаю. Человек человеком — говорю:

— Господи, Господи, так мне было без Тебя тоскливо.

Застудило от крыльца кости, надуло затылок Вселенной. Приподнял голову и говорю:

— Христос воскрес, Христос воскрес…

— Воскрес воистину, — ответило мне кто-то.

Встал я, ушёл в дом.

Что было дальше, я не помню.

Помню, как будто:

Дождь закапал… тихо-тихо.

Уезжал я через неделю. Торопился, пока Кемь не вскрылась, вода не вышла из берегов и тракт не перелила.

Посидели мы уже на дорожку.

Стою я около дивана, всовываю в карман рюкзака «Волхва» — тяну зачем-то время.

Мама:

— Пойду я, — говорит. — А вдруг автобус раньше подойдёт, скажу шофёру, подождал чтоб.

— Ладно, — говорю. Не смотрю на неё — подбородок у неё плачет — скрывает, не хочет, чтобы кто-то видел.

Ушла она.

Отец, положив свои тяжёлые руки на столешницу, сидит в столовой за столом. Перед собой смотрит. Ко мне боком. Уши его вижу — старые.

Возле двери я.

— Ладно, — говорю.

— Ладно, — говорит отец, не поворачивая головы.

Молчим.

— Ладно, пошёл я, — говорю. Застрявший в глотке ком сглотнуть пытаюсь. Он, ком, какой-то — неподатливый.

— Иди, — говорит отец, и у него что-то с голосом.