Он погладил меня по щеке своей ладонью — нежной, точно детской, — но, несмотря на его человеческий облик, я все же чувствовала огромную силу, таившуюся в нем.
Тут моя любовь к нему воспылала еще сильнее, хотя я, признаться, думала, что больше уж некуда. Легонько поцеловав его, я отступила на шаг.
Вслух же я сказала:
— Хм... Да, Джеми, пожалуй, так и есть. Но мы постараемся сдерживать себя на людях.
— Да уж, это не помешает. Следует ввести законы относительно подобных вещей, — сказал он, покачав головой. Но за его словами я угадала притаившийся смех. — Я так и думал, что вы оба проголодаетесь, поэтому попросил, чтобы утром из деревни пришла Лиз и принесла хлеба. Она неплохо тут всем заправляла, пока тебя не было, — добавил он с озорной усмешкой, обращаясь ко мне, — хотя хлеб ее не идет ни в какое сравнение с твоим.
Я рассмеялась:
— Вот это кстати. Только умоляю, Джеми, не подавай Вариену напрасных надежд! Ты же знаешь: хлебом, который я пеку, впору только гвозди заколачивать!
— Что верно, то верно. Но вот что я тебе скажу, Вариен: я бы отдал недельное жалованье серебром за жареного гуся, которого готовит вот эта девчонка. Уж это-то лучшее из ее блюд. Она неплохая повариха, даром что не умеет печь самый обычный хлеб.
Довольная, я обвела взглядом кухню. Какой бы безрассудной я ни была, когда покидала Хадронстед минувшей осенью, теперь-то я понимала, что это мой дом и он был моим все эти двадцать четыре года. И сегодня, морозным зимним утром, в голове у меня возникло множество воспоминаний, связанных с Джеми и нашей кухней.
— А не осталось ли еще гусей из тех, что были предназначены для жаркого на зиму?
Джеми тут же улыбнулся с воодушевлением:
— Есть парочка, слово даю, не слишком, правда, молодых, но и не старых. Ах, Ланен, у тебя все то же доброе сердце! Ты еще сделаешь своего старика счастливым.
Он рассмешил меня, чего и добивался.
— Готовь свое недельное жалованье: к вечеру я их зажарю, — объявила я, озираясь по сторонам в поисках фартука. — Я бы заставила тебя их ощипать, да только знаю, что это бесполезно.
Сильные руки заключили меня в свой плен, заставив развернуться. Вариен пристально посмотрел мне в глаза.
— Дорогая, прежде чем взяться за работу, которая займет у тебя весь день, тебе нужно поесть, да и мне тоже. И поскорее. А то мне того и гляди захочется человечины. — Глаза его блеснули, когда он поднес мою кисть к губам и поцеловал мне пальцы, потом запястье, затем отогнул мне рукав и сделал вид, что собирается впиться мне в руку.
Я отпихнула его.
— Джеми, покажи этому несчастному голодному созданию, где у нас хлеб и сыр — или овсяная крупа, если ему вдруг захочется каши. Да, и не осталось ли чего-нибудь из тех разносолов, что я в последний раз наготовила?..
Я нырнула в холодную кладовую, выходившую стенами на улицу. Так, куча луку, пучки розмарина, развешанные по балкам, шалфей, несколько кусков свинины, оставшейся от борова, которого закололи нам на свадьбу, — словом, для начала вполне достаточно.
Нет, вы не думайте: я терпеть не могу однообразной и спокойной жизни, и если бы мне сказали, что я вынуждена буду прозябать все последующие годы в уютных стенах поместья, то я еще до рассвета сбежала бы вместе с Вариеном и была бы уже так далеко, как только может унести самая быстрая лошадь.
Но я-то была уверена, что это лишь небольшая передышка, и сейчас просто наслаждалась ею — даже когда мыла овощи в ледяной колодезной воде. Ощущение было знакомым — домашним и уютным, — и я знала, что продлится это недолго.
