Внезапно Велкас озарился сиянием — даже в лучах полуденного солнца оно казалось ослепительным. Арал стояла подле него, хотя вокруг нее свечение было гораздо слабее, и вдруг из мешочка, который носила на шее, извлекла самоцвет неизвестного кантри, погибшего давным-давно. Едва коснувшись его, она вскрикнула и схватила Велкаса за руку. Вместе они потянулись к Салере — спасти ее, исцелить, унять пламя, бушевавшее вокруг ее...
...Вокруг ее самоцвета!
Пламя исчезло, как только новый самоцвет был освобожден из заточения. Целители залечили нежную кожу, что образовалась вокруг, и уняли боль. Я был поражен: даже в такой момент они помнили о своем долге. И меня ошеломило, что действия их оказались успешны по отношению к кантри! Впрочем, тогда я об этом не думал: подобные мысли пришли мне в голову намного позже.
Все мы были объяты благоговейным трепетом, глядели и не верили своим глазам: перед нами в лучах солнца блистал только что рожденный самоцвет, ярко-голубой, как глаза Салеры. А она отвернулась от нас и смотрела на Уилла. Он стоял позади нее: едва услышав ее крик, он не нашел ничего лучшего, как обнять ее, и так держал все время, покуда длилась боль.
Он изумленно ахнул, увидев сверкающий голубой камень посреди ее медно-красного лба. Она повернулась прямо к нему, уселась на задние ноги и, заглянув ему в глаза, тихо произнесла:
— От-тец-ц.
— Салера, — отозвался тот, и собственный голос подвел его, надломившись.
Не говоря больше ни слова, она положила свою голову ему на плечо, а он обнял ее за шею.
Я мог бы любоваться ими часы напролет, но мне не позволили. Что-то толкнуло меня под руку.
Повернувшись, я увидел одного из родичей Салеры: он оказался гораздо мельче, чем она, и взирал на меня снизу вверх. Был он цвета серой стали, и чешуйки его брони отливали ровным, красивым блеском. Он еще раз пихнул меня под руку.
Я повернулся и посмотрел на Ланен, которая в восхищенном изумлении наблюдала за Уиллом и Салерой.
— Прошу прощения, милая, — проговорил я с улыбкой. — По-моему, наша задача еще не вполне завершена.
Она оглянулась и посмотрела на неотвязного малыша, потом обвела взглядом весь луг, на котором было полно моих малых сородичей, Затем вновь глянула на меня и усмехнулась.
— Хвала Владычице, что мы пообедали, Вариен. Думаю, день будет долгим!
...Часы пролетали в неясной круговерти мыслей и пламени. Теперь, когда я имел кое-какое представление о том, чего ожидать, я мог действовать более плодотворно, позволяя новой жаждущей душе видеть мои мысли и перенимать у меня самое необходимое из языка и кое-что из знаний. За несколько часов я весьма наловчился в этом. Кроме того, уже с первым малышом мы открыли, что, когда Ланен возлагает на нас свои руки раньше, чем я дотрагиваюсь самоцветом до лба своего дальнего родича, для всех нас это оборачивается куда меньшим потрясением.
Ланен и прочие то и дело заставляли меня прерываться, чтобы отдохнуть и перекусить, однако спать сейчас я мог не больше, чем отказать кому-нибудь из тех, что просили меня помочь им. Во время одной из коротеньких передышек мне внезапно пришло в голову, что это, должно быть, насмешка Ветров. Я вдруг глубоко осознал, что даю этим необыкновенным, восхитительным созданиям то, чего сам навсегда лишился.
Завидовал ли я ими? Еще как.
Испытывал ли я к ним ревность? Разумеется.
Подумал ли я хоть раз о том, чтобы отказать им в помощи? Ни на миг. Ревность и зависть мои были искренними, и я не мог отбросить их, да и не стремился — потому что превыше всего, подобно рассвету, по сравнению с которым пламя свечи становится совсем незаметным, была радость, переполнявшая мне сердце каждый раз, когда освобождался новый самоцвет. Рубиновые, сапфировые, опаловые, желто-топазовые, изумрудно-зеленые, как и мой собственный, — столь же разные, как оттенки кожи и склад нрава существ, которые теперь ими владели.
Единственное, что я помню, помимо этого, случилось вскоре после того, как зашло солнце. Мы отдыхали, выкроив несколько мгновений, а луна стояла высоко и ярко светила, когда новоявленные обладатели самоцветов вдруг взмыли в воздух, испуская вверх пламя, и принялись танцевать в темном небе, облитые лунным светом, воспевая восторг, радость и восхищение, что охватывали их, — голосами, которыми раньше не владели.
Эти мгновения навеки запечатлелись в моем сердце. Ни смерть, ни жизнь, ни глубокая, точно время, скорбь, ни радость, способная сдвинуть горы, — ничто не в силах сравниться с образом этих ярких молодых созданий, впервые увиденных мною в небе, предающихся радости в сиянии лунного света, отражающегося в их самоцветах, которые были похожи на множество летучих звезд, — эти прекрасные мгновения будут со мною всегда...
А потом еще одна голова настойчиво ткнулась мне в плечо: опять требовалась наша помощь... Временами я словно проносился через каждый год своей тысячелетней жизни, подобно старому дереву, которое, погибая, порождает новую жизнь; иногда я словно возрождался телом и духом благодаря почтению и признательности, что оказывали мне эти существа, вновь обретшие душу.
