Бывает молчание — и молчание. Молчат соседи в поезде — потому что им не хочется, не о чем или неинтересно разговаривать. Молчат очень близкие люди — муж с женой, мать, взрослый сын или дочь,— в таком молчании спокойная привязанность, порою общность мыслей. Его легко нарушить, и оно не нарушает уюта и хорошего настроения. Доверительное молчание старых друзей. Застенчивое молчание очень юных влюбленных.
Но есть другое молчание — горячее, грозное, когда мысли мечутся в голове и вдруг делается страшно, что их услышат. Когда становится душно в самый прохладный день, когда, замолчав, уже невозможно заговорить о газетном фельетоне или спросить, который час.
— Подвиньтесь, пожалуйста, товарищ капитан. Подвинулся машинально. Теперь Надя сидела наискосок, а не прямо напротив.
Нужно бы не пересаживаться, пропустить эту тетку к окну, и Надя была бы ближе.
И в то же время не так напряженно стало — и даже легче дышать.
Сзади, от раскрытого окна, тянет прохладой, за стек-
лом — мелкая дождевая пыль. От этой влажной прохлады стало легче или оттого, что отодвинулся?
А смотреть на нее отсюда удобнее даже. И смотреть не прямо, а на ее отражение в окне. Старинная, детская, еще школьная уловка. Когда ездили зимой или осенними вечерами и вот так же сгущались сумерки, за окном — рядом с настоящим вагоном, в котором шумели, пели и разговаривали,— возникал молчаливый вагон-призрак. В нем было все такое же, как в настоящем вагоне, только наоборот, как в зеркале. В вагоне-призраке Надя перелистывала страницы учебника левой рукой и левой рукой протягивала сезонный билет контролеру.
Вагон-призрак летел, освещенный, мимо сумрачных вечерних полей и лесов, пронзая собой платформы, у которых не останавливался поезд, и пронзаемый ими.
И можно было делать вид, что просто в рассеянности смотришь в окно. И можно было любоваться досыта милым Надиным лицом, отраженным в окне. И казалось, когда сидел напротив, что Надя летит, все время летит навстречу, только вот не долетала никогда.
И никогда-то не замечала она маленькой хитрости, тайного разглядывания, страданий и радости своего спутника.
Вагон-призрак для нее не существовал, Надя ездила в обыкновенных вагонах из металла и дерева.
А там, за окном, все-все можно видеть, каждое ее движение. Поправила тяжелую косу... Ей всегда, с тех пор как стала делать прическу, особенные шпильки приходилось покупать, самые длинные.
А ведь она не читает журнал. Повернула голову... Константин щекой, виском, всей правой половиной лица почувствовал на себе ее взгляд, пристальный, изучающий... Сидеть неподвижно под этим взглядом стало наконец нестерпимо. Он был готов обернуться. А Надя опять переменила позу... и они встретились глазами по ту сторону стекла, за окном.
Надя опять чуть улыбнулась, будто сделала открытие для себя, и даже приятное открытке.
Ее лицо было задумчивым и грустным, немного насмешливым и нежным. Никогда прежде не бывала она такой.
Очень много можно сказать друг другу без слов, только взглядом, и даже не взглядом — отражением взгляда.
«Надя, слушай! Сколько лет прошло с тех пор, как мы ехали с тобой в поезде в последний раз? Я могу сказать тебе точно и год, и день, и час — и все-таки это будет неверно! Потому что мы ехали не много лет тому назад, а ехали вчера и вот — едем сегодня, не было долгих лет, ничего не было, я такой же, как вчера, такой же влюбленный школьник!»
Надя отвечала за окном в молчаливом вагоне-призраке:
«Не думай, что ты не изменился и что не изменилась я. Ты был мальчиком — стал мужчиной. Можно ошибиться в двадцать и в двадцать пят лет, но, когда приближаешься к тридцати, нужно уметь понимать свои чувства, и я поняла».
Кто-то вдруг сказал:
— Ну и дождь! А я зонтик забыла!
Какое это имеет значение — идет дождь или нет? Ветер дует с той стороны. Наше окно — сухое и чистое, можно опять разговаривать за окном. Поезд замедляет ход — здесь не будет остановки. Отражение вагона пронизало людей, стоящих на платформе, вдруг стала видна большая клумба у станции под фонарем. Нежные розовые цветы — флоксы, — растрепанные ветром, блестящие от дождя, что-то мимолетно напомнили — некогда вспоминать!
Надя вдруг сказала — странно прозвучал ее голос:
— Говорят, хорошо уезжать, когда дождь: примета счастливая. Вообще, начинать что-нибудь хорошо. Костя, ты веришь приметам?
— Верю... То есть нет, конечно! А ты?
— Я верю иногда.
— Ну, тогда и я тоже — за компанию. Ее губы опять раздвинулись в полуулыбке.
Но невозможно было вот так, при всех, смотреть друг другу прямо в глаза и говорить какие-то незначительные слова. Уж лучше вернуться к молчаливому разговору за окном.
Но разве слова были незначительные?..
«Надя, почему ты сказала: хорошо уезжать? Ведь мы же не уезжаем?»
«А разве нет? — ответили Надины глаза.— И разве не начинается новое?»
Он послушно согласился:
«Да, уезжаем. Да, сегодняшний вечер — начало новой жизни».
Негромкий гудок — на этой станции останавливаются все поезда. Опять люди на платформе как бы вдвигаются в отражение вагона за окном. И кажутся тоже призрачными, нереальными.
