«Господи! Да что же это такое?! Меня, значит, сняли с поезда, потому что кто-то заметил, что со мной что-то не так, привезли в больницу, откачали… — Анжела почувствовала, что при воспоминании о том, как она ела аспирин, к горлу подкатывает тошнота. — И теперь все знают, что я пыталась отравиться. Боже мой, какой позор! Лучше бы я умерла! Или все-таки не знают? Ведь никто не видел, как я глотаю таблетки, никто не знает моих обстоятельств… Да нет, что я себя обманываю, как маленькая! Конечно, знают. Я ведь и баночку не выкинула… А обстоятельства… Верно, соседки рассказали, что я весь день была грустная, а врачи документы смотрели, могли навести справки, позвонить по телефонам, найденным в мобильнике и в книжке… — Анжела обреченно вздохнула. — Господи! Если знают, что это была попытка самоубийства, меня поставят на учет в психиатрической больнице! Может быть, я и сейчас в ней! — Она с ужасом посмотрела на зарешеченное окно и стоявшие на нем в изобилии горшки с цветами. — Столько цветов, наверное, чтобы отвлекать больного. Как же я домой-то покажусь, Господи?!» — и, не имея сил плакать, Анжела просто отвернулась к стене.
Но вскоре из охватившего ее спокойного равнодушия ко всему, какое бывает у обреченного на казнь или позор человека, девушку вывел старушечий голос, звавший ее по имени. Анжела заставила себя взглянуть на вошедшую и увидела ласково улыбающуюся пожилую женщину, катившую столик с тарелками и чашками.
— Проснулась! — обрадовалась старушка. — Вот и умница, вот и умница. Сейчас покушаешь, и полегчает. Ну, давай, приподымись чуточку, я тебе подушку под спинку подложу. Вот так, вот так, хорошо, — приговаривала она, усаживая Анжелу на кровати.
— Я не хочу есть, — попыталась было возразить Анжела.
Но старушка не слушала ее и уверенными движениями делала свое дело. К удивлению девушки, ее в этот раз действительно не тошнило, и она даже вдруг почувствовала, что действительно голодна. Больничная еда, всегда казавшаяся ей такой неаппетитной, не вызвала никакого отвращения. Напротив, Анжела с удовольствием съела жиденькую овсянку, выпила чашку бульона и сделала несколько глотков еще теплого компота.
— Ну, наелась? — заботливо спросила старушка, так и сидевшая возле девушки весь обед.
— Да, спасибо большое.
— Ну и чудненько. А теперь, если не хочешь спать, я могу тебе рассказать что-нибудь, пока музыку тебе не принесли. Так, может, и уснешь, под мое бормотанье-то старушечье. А спать тебе сейчас много надо. Сон лучше всех лекарств силы восстанавливает.
— Не надо мне ничего рассказывать, — торопливо сказала Анжела и даже замахала в знак протеста руками — воспоминание об услышанном в поезде рассказе было еще слишком свежо, и девушка инстинктивно испугалась истории, которую могла бы ей рассказать эта старушка. — Я с детства не люблю ни сказок, ни всяких историй, — солгала она, пытаясь смягчить свой отказ. — Лучше скажите мне, что это за удивительная больница? — Анжела надеялась, что старушка проговорится, и она узнает, действительно ли ее положили в психушку.
— Спасибо тебе на добром слове, ласточка моя, спасибо, — еще пуще заулыбалась старушка. — А больница обычная, пятая городская больница города Перми. Ничего особенного. Если не считать нашего волшебника — Георгия Геннадьевича, — старушка даже гордо подняла голову, — главврача нашего. Это он все сделал, все его, голубчика, стараниями. И цветы в каждой палате, и едой чтобы пациенты довольны были — ведь и от этого здоровье зависит, не только от пилюль всяких. И если врач к больному с лаской да вниманием, да с улыбкой — все на пользу идет. Вот оно как! Таких, как наш Георгий Геннадьевич, больше не то что в Перми, а и в целой России, наверное, нет.
— Так у вас везде так?! Во всех палатах?! А я думала, что это мне так повезло, — удивлялась Анжела, надеясь узнать все поподробнее.
— А как же! — подтвердила старушка. — Не только в палатах, где это просто необходимо, а и в коридорах, и на лестницах, и в процедурных. Везде чисто, светло, цветы, кресла удобные стоят. У нас и библиотека своя есть, и эта, как ее, все не могу слово-то запомнить, ну, где музыка всякая собрана…
— Фонотека?
— Точно, она самая. Вот и тебе оттуда музыки всякой принесут, какая тебе положена.
— А что, разве для разных болезней разная музыка есть?
— Как не быть! Ведь если, к примеру, у тебя уши болят, не слушать же тебе громкое и резкое, барабаны там или тарелки. Или наоборот, если кто вялый очень, так ему надо бодрое что-нибудь, веселое, для поднятия настроения. Я уж тут чего только не наслушалась!
— А мне что полагается?
