Они зашагали по коридору барака, как настоящие часовые. Старший держал свежевыструганное ружьё, а младший – острейший нож. Барачные половицы горбом встали на пути у младшего, он споткнулся, и нож вонзился в голову, а точнее, в глаз. Он кричал, а потом выл, а потом всхлипывал, пока не прибежал отец, которого вызвали с завода с дневной смены. Нож при этом всё ещё торчал из глаза, и выдернуть его никто не смог: он застрял в лицевой подглазной кости.
Отец завернул мелкого в одеяло, и сосед из барака, стоявшего рядом, на своём новеньком мотоцикле (а до этого тысячу раз просили, чтобы прокатил, и вот повезло) привёз их в детскую городскую больницу – в те времена деревянное двухэтажное здание в больничном городке.
Детский хирург, женщина, оценила ситуацию мгновенно: «Сколько времени прошло после травмы?»
Отец начал объяснять, что пока прибежали на проходную, пока позвонили ему в цех, пока он, не переодевая рабочей одежды, прибежал домой, пока попробовал вытащить нож и понял, что сам не сможет, пока нашли соседа с мотоциклом… прошло, наверное, около полутора-двух часов.
Успокаивая осипшего, всхлипывающего мальчика, из глаза которого торчал сапожный нож, хирург сказала: «То, что нет обильного кровотечения – хорошо, значит, глаз не задет и, возможно, будет видеть. Всё понятно, теперь, отец, плотнее замотай сына в одеяло, будем доставать нож и зашивать рану».
С этого момента мелкий опять ревел и запомнил только, как молнией два часа назад ударившая в глаз боль после резкого рывка хирурга ослабла и стала просто ноющей. Как очень тупая игла проткнула кожу около глаза и ещё как продёргивали нить по живому…
Несмотря на то, что пожилая медицинская сестра отцу и мне давала нюхать ватку с нашатырём, я всё равно потерял сознание, и хирург благополучно наложила пять неровных стежков под моим глазом, забинтовала его полностью через голову, и более полугода все местные ребята меня называли Кутузовым.
После этого злоключения ещё долгое время вся моя жизнь делилась на до травмы и после.
Когда швы сняли, обнаружилось, что глаз всё-таки травмирован и не видит, точнее, различает день и ночь, но смотрит в сторону. Родителям порекомендовали съездить в Одессу, в институт Филатова – самое продвинутое учреждение по зрению в то время.
Через месяц смогли организовать поездку. Одессу совсем не помню. На старом чёрно-белом фото на набережной у моря мама, я и папка. Вердикт учёных был суров: повреждён центральный нерв, при существующих технологиях помочь невозможно.
Кроме этой, была ещё одна попытка восстановить утраченное глазом зрение. Много лет спустя, когда в родном городе организовался филиал знаменитого Центра микрохирургии глаза имени академика Фёдорова, после укрупнённого обследования врачи вынесли заключение: прошло очень много времени – более сорока лет, – всё заросло, и нервные окончания не могут найти, чтобы их соединить.
Вся наша семья в этой травме винит старшего двоюродного брата, который втянул мелкого в игру с ножом. В детстве он выступал в роли старшего, всезнающего и поэтому ведущего за собой. Обычный непослушный шалопай, но делающий пакости исподтишка. Он и вырос таким пакостным человеком.
Несколько раз я попадался на его аферы при покупке то дефицитной в те годы гитары, то норковой формовки: говорит, что есть возможность купить, просит денег и обещает к такому-то сроку дело сделать, а после пропадает и объявляется через несколько лет, и с невинными глазами подаёт руку для приветствия.
Последней каплей в наших отношениях случился его из рук вон выходящий изуверский поступок при следующих обстоятельствах.
После похорон моего отца, на прощальном поминальном обеде он подошёл, выразил соболезнование и вёл себя достойно.
Но через неделю утром встретил меня перед работой – небритый, с глубокого похмелья и с красными глазами – и говорит: «И мой ведь отец тоже сегодня ночью умер, не знаю, что делать, как хоронить, денег нет, не работаю уже полгода».
Отдал ему деньги, оставленные в кошельке на обед, выразил соболезнование и предложил позвонить на работу отца – помогут. Он отвертелся, ответив, что не знает номера телефона, и попросил меня позвонить.
В цехе на мой вопрос, когда будут похороны дяди Толи, ответили: «Рано хоронишь – он у станка работает». Переговорив с ним, узнал: Юрка полгода в запое, не работает, денег не давать.
Через несколько месяцев он умер. Сам из этой ямы не выбрался, а помочь ему было некому – всех настроил против себя.
Первая учительница – Анна Алексеевна, – впоследствии директор школы в посёлке Новая Кола: молодая, с чёрной косой и чёрной, выделяющейся на лице бородавкой. Но этот недостаток терялся за поразительной, трогательной и приветливой улыбкой. Она научила нас писать (читать по слогам к семи годам, когда я пошёл в школу, я уже умел), считать и заразила жаждой познания окружающего мира. А также она рассказала нам первый ужастик про чёрного, чёрного человека в тёмной, тёмной комнате.
