Мама, мама полностью

Когда они уже собирались отправляться в больницу, Дуглас скатился с лестницы. Это выглядело именно так: пятитонная строительная машина, скатывающаяся по шаткой колее. Его шатало от собственного веса, его посеревшее липкое лицо выглядело как нечто забытое под подогревающей лампой для фастфуда. На нем все еще была вчерашняя одежда. Возможно, Уиллу стало бы его жаль, если бы он не знал того, что знал. Теперь, глядя на отца, он видел порочность пьянства: рыхлую плоть, отвратительное дыхание, готовые кулаки. Просто услышав о том, что он сделал с Роуз, Уилл почувствовал, что он тоже осквернен.

Дуглас забрал дневник, и у него на лбу выступила вена.

– Что происходит? – спросил он.

Джозефина повернулась спиной и с грохотом отправила свою тарелку в раковину.

– Мы едем забирать Вайолет из больницы. Вот что происходит. Ты можешь остаться здесь и заниматься чем угодно. Звонить своему спонсору и так далее.

Дуглас посмотрел на Уилла.

Уилл опустил взгляд на хлебные корки в своей тарелке.

Дуглас подлетел к шкафу и достал кружку. Вытащив кувшин из кофеварки, он обнаружил, что тот пуст, и со щелчком поставил его обратно. Он выглядел растерянным и агрессивным, как разбуженный лунатик. Все это время дневник оставался в его руке. В этот момент Дуглас выглянул в окно. Его рука коснулась стекла, оставив отпечаток.

– Изгородь. Джо, что случилось с изгородью?

– Я не знаю, Дуглас.

– Полицейский участок… – начал он. – Ты рассказала об этом, когда была в полицейском участке? Вайолет не могла этого сделать. Она все еще в больнице.

– Мы были в полицейском участке. Мы с Уиллом обо всем позаботились.

– Что ты сказала им? – В его голосе появились панические нотки.

– Все. Про изгородь, про электронную почту. У нас, конечно, не было дневника, но я рассказала и о нем. Ты мог бы сделать всем большое одолжение и отвезти его в участок, пока нас не будет. Конечно, если ты в состоянии вести машину. – Последнюю часть она произнесла медленно, многозначительно глядя на Уилла.

Дуглас ударил дневником о стойку.

– Я не пил, Джозефина!

– Ну разумеется! – сказала она, саркастически похлопав себя по шее. – Точно так же, как ты не пил в тот раз, когда отключился в поезде и проснулся на Ниагарском водопаде? Точно так же, как ты не пил на рождественской вечеринке в IBM, когда сказал мне перед всеми, что пусть мой следующий муж оплачивает уроки фортепьяно Уилла?

Уилл почувствовал, что она встала у него за спиной и положила руку ему на плечо. Это выглядело жестом поддержки, но он не мог отделаться от мысли, что она буквально поставила его между ними. Он стоял перед ней, как оглушенный живой щит. Его воротничок намок, и он понял, что плачет.

Уилл задумался, неужели такие разговоры происходят на кухнях по всему городу, рядом с доской, на которой мелом написан перечень нужных покупок: МОЛОКО, ЛАМПОЧКИ, ЯЙЦА, ПОПКОРН? Он привык думать, что да. Раньше он мог бы поклясться, что да. Он видел в церкви других родителей, которые целовали друг друга в щеку во время мессы, когда все обменивались пожеланием «Да пребудет с тобой мир», и был абсолютно уверен, что это их единственная еженедельная демонстрация любви. Раньше он готов был поставить жизнь на то, что каждый муж в мире похож на Дугласа, а каждая жена – на Джозефину. Но теперь он задумался… задумался, действительно ли мать каждого двенадцатилетнего мальчика купает его, называет жеребцом, ласково щиплет за задницу. Он задумался, действительно ли каждого отца медленно выдавливают из семьи, как старое и раненое существо, пока, сражаясь с безумием, оно не разорвало всех на куски.

Дуглас наставил дневник на мать Уилла, как пистолет.

– Ты самая подлая, мерзкая, ничтожная сука, которую я когда-либо видел! – заорал он, оскалившись, и слово «сука» вылетело из его рта вместе с брызгами слюны.

Джозефина схватила руку Уилла и сжала ее, словно говоря: «Теперь ты видишь? Ты видишь его жестокость?»

– Меньший мужчина, Джо… Меньший мужчина избил бы тебя до полусмерти.

Уилл дважды сжал мамину руку в ответ, словно это был секретный код.

Они приехали с оливковой ветвью. На самом деле это был букет красных гербер и воздушный шарик из фольги с улыбающейся рожицей. Последний показался Вайолет издевательским и двусмысленным. Без сомнения, Джозефина выбрала его, зная, что один и тот же образ, который персонал больницы сочтет знаком «поддержки» («Как мило! Они хотят, чтобы она была счастлива!»), будет нести совершенно другое послание для ее дочери: «Улыбайся, маленькая сучка, и делай вид, что все в порядке».

Вайолет встала, когда они подошли. Через час после того, как Сара-певт подписала документы о выписке, персонал наконец нашел одежду, в которой она поступила в больницу. Ее джинсы все еще были заляпаны грязью и травой после тантрической возни во дворике Филдов, и казались более тесными, чем когда она приехала, из-за мягкой и сытной больничной еды.