Мама, мама полностью

Нет, нацарапала она карандашом с тем же именем, что у нее. У меня никогда официально не было парня, и, думаю, пройдет еще какое-то время, прежде чем он появится. Каково это? Ты стала счастливее? Ваша жизнь стала сложнее? Я не могу вообразить сожительство, не представляя тебя в черных подвязках за приготовлением курицы. Но, конечно, у мужчин есть чувства глубже, чем «аррргх, хочу еды и секса». Что же такое есть в этом Дэмиене, что ты сбежала, как героиня сказки братьев Гримм?

Немного подумав, она добавила:

Ты спрашиваешь про Уилла. Он определенно больше не маленький мальчик. И, вероятно, не такой уж невинный, спасибо маме. На самом деле, довольно жутко, что она обращается с ним так, будто он ее маленький муж. Иногда она называет его «жеребцом». Я даже видела, как она ущипнула Уилла за задницу. Если в ближайшее время ничего не изменится, уверена, скоро он составит мне здесь компанию. Может быть, его будут лечить от депрессии. Но более вероятно, что его упекут сюда за то, что он устроит пожар или придушит соседскую собаку.

Ненавижу ли я наших родителей? Да, я ненавижу их. Не по типичным подростковым причинам. Я ненавижу их по зрелым причинам. Вполне обоснованным причинам. Мама не «сложная», она жестокая. Она не «своеобразная», она, черт возьми, психически больна. Пребывание здесь только укрепляет мою уверенность в этом.

Мама не отозвалась, когда Уилл постучался к ней в ванную. Он нажал на ручку. Заперто.

– Мама? – позвал он.

Уилл вырос в семье, где женщин было больше, чем мужчин, и все же он плохо представлял себе, чем занимаются женщины, оставаясь наедине со своими лосьонами, розовыми бритвами и ватными шариками. Самым ярким его воспоминанием на эту тему были крики Вайолет, которой тогда было тринадцать, о том, что мама не разрешает ей брить ноги и пользоваться дезодорантом. По иронии судьбы, всего через несколько лет Вайолет полностью устраивали ее пушистые голени и запах пота.

– Мам! – снова позвал Уилл, в этот раз громче. – Не хотел тебя беспокоить…

– Вот и не беспокой! – ее тон был шутливым, но в смехе звучала сталь.

Когда стало понятно, что она не откроет, Уилл поплелся по коридору в комнату Роуз.

Он не мог вспомнить, когда был там в последний раз. До исчезновения сестры эта маленькая комнатка с кроватью под балдахином и постерами с Холли Голайтли казалась взрослой и недосягаемой. Потом она словно стала зоной боевых действий: полиция разобрала бумажные фонарики Роуз и сняла все фотографии с бельевой веревки, на которую она повесила их прищепками.

Теперь комната Роуз казалась куда более детской, чем запомнил Уилл. На одной из книжных полок до сих пор стояли плюшевые медведи. На видном месте висела лента герлскаутов.

Уилл искал улики, которые могли бы подкрепить его аргументы против Роуз. Что-то, что окончательно доказало бы, что она вернулась и следит за своей семьей, чтобы навредить им. Конечно, Роуз – это розовый макарун, а Вайолет – крекер с конопляными семенами, Роуз – это стразы, а Вайолет – небрежная бахрома, но, если копнуть чуть глубже, сестры Херст были, в сущности, одинаковыми. Насколько мог судить Уилл, обе они были больными на голову.

Он порылся в проволочных ящиках. Ее бигуди на липучках, в точности как мамины, лежали вперемешку со средствами для выпрямления волос. Что это, кстати, за причуда? Зачем девчонкам обязательно выпрямлять волосы, прежде чем их накручивать? Уилл покопался в лаках для ногтей – около пятидесяти флакончиков розового цвета (если их оттенки и отличались, Уилл этого не заметил – все они выглядели розовыми). Бесчисленные кисточки, пудреницы, насадки для фена…