Тот грузин, на рынке продавец,торговал домашней «изабеллой».Рынок срыли. И пришел конец —не застольям, а эпохе целой.Целой жизни — уж какой была,и любви — какая уж досталась.Я б в гробу хрустальном проспалабабий век оставшийся и старость.…Мне его вовеки не забыть —как звезда, рубинового цвета.«Что мне пить?» — в ответ: «Куда ж нам плыть?»Впрочем, я и не ждала ответа.<p>«Я пропела это дело, проспала…»</p>Я пропела это дело, проспала,и меня не дозвались колокола,хоть под утро и приснился мне их зов…Было больше, чем одиннадцать часов.Было больше, чем двенадцать.Или — час.Бог не выдал — это да,но и не спас:я пришла, когда на двери был замок:что ж роптать теперь — он сделал все,что мог.И несолоно хлебавши, и — без слезшла я гордо мимо зелени и роз,мимо птицы и яиц с табличкой «Бой»,мимо нищенки, вздохнувшей: «Бог стобой…»<p>Воспоминание об Алексее Дидурове</p>Я говорила — дурочка, коза:«Как жалко, что в стихах у вас нет Бога…»И округлялись у него глаза,а я, не видя, продолжала строго,что, мол, стихи его — сплошная плоть…Не ведая, а может, забывая,что во плоти явился нам Господьи тем она бессмертна, что живая.<p>«И видела я, как снимают кино…»</p>
…над вымыслом слезами обольюсь.
А. ПушкинИ видела я, как снимают кино.Да что там «я видела» — я в нем снималась,я кем-то была, и не все ли равно,что этой меня была самая малость.Была у героя жена на сносях,в другой сериал героиня спешила…А всё же работали все не за страхи жизнь, а не шило меняли на мыло.Колодец потемкинским был там — и дом,и дети, которые льнули к окошку(но правда, она заключается в том,что все умирают всегда понарошку).Искусства едва ли там было на треть(и те, кто снимал, это видели сами),но кто-то кино это будет смотретьи (в том его смысл!) обольется слезами.<p>«И помню я не мамин гроб…»</p>И помню я не мамин гроб,не чей-то черный шелки не ее холодный лоб,а то, что дождь пошел.И то, что гроб стоял в траве —забыли табурет.И бабочек. Их было две.…А гроб не помню, нет.<p>«Мы с моим четырнадцатилетним сыном…»</p>
