В ночь на десятое января разведгруппа штаба Дунайской флотилии под командованием старшего лейтенанта В. А. Калганова вышла в тыл противника по системе канализационных труб и проникла в здание Управления Дунайского пароходства. Разведгруппе удалось захватить карты минной обстановки на Дунае и мест затопления судов на фарватерах.
За сутки заняты триста пятьдесят кварталов. Люфтваффе выполнил тридцать восемь полетов с грузами для окруженной группировки.
К западу от города продолжаются ожесточеннейшие бои. Северо-западнее Секешфехервара противник атакует упорно, крупными силами, вводя в бой до двухсот танков и штурмовых орудий одновременно.
Шагал Тимофей, притоптывая замерзшими ногами, до угла, потом обратно до штабного подъезда, скучал и раздумывал над тем, что стоять настоящим часовым ему не приходилось. В траншеях или на охране машин – сколько угодно, а вот так торчать, прогуливаясь на виду, не случалось.
В шинели вроде и тепло, но не совсем. Сменил Жору – к мелкому саперу подкатывать точно не будут, поскольку уже пробовали, да и утро было, народу кругом много. А вот сейчас самое время: машины опергруппы разъехались, с этой стороны двора пусто, лишь часовой одинокий и скучающий. Имелась, правда, мысль, что вообще не рискнут в том же месте гадить, сразу после вчерашнего и ночной стрельбы. Могли к связистам сунуться, но там предупреждены, посты удвоенные, шансов мало. Рискнут повторить здесь или нет?
Сам сержант Лавренко считал, что непременно рискнут. Злы диверсанты, да еще запомнили наглого, сопливого и крепко пьющего сержанта. Зря, что ли, вчера в подвале спектакль разыгрывали? Не, подойдут, подойдут. В крайнем случае Иванов на посту сменит. Правда, рядовой часовой из него так себе. Вчера по дому лазил без знаков различия, но это погоны можно пустыми оставить, а с офицерским лицом такой номер не пройдет. Черт его знает, как на физиономии командный опыт и звездочки отпечатываются, но ведь отпечатываются. Пусть лучше к легкомысленному товарищу Лавренко подкатывают. Он как раз малость с похмелья.
Должны рискнуть, должны. В другом месте им опять долго наблюдать и высчитывать придется. А они местные, есть в этом уверенность.
Тимофей воровато оглянулся, вытащил флягу и принялся «подкрепляться». Глупо, конечно: любой нормальный пьянчуга укрылся бы от начальства под стеной или в подъезд на миг зашел. Но там не видно будет, приходится еще большим дурнем выглядеть.
Ощущение, что следят, имелось. Понятно, в таких вещах быть точным сложно, воображение даже с опытным бойцом шутки играет. Но все равно… Тимофей поморщился: коньяк во фляге был разведен, теперь и греть не грел, и вкус еще хуже, чем у настоящего.
Ага… Клюнуло на запашок.
Очень уж красивой мадьярка не показалась. Холененькая, это да. Пальто хорошее, только на рукаве следы от кирпичной пыли. Шла вроде бы мимо, к центральному подъезду, но замедлила шаг, приостановилась, словно в нерешительности. Что-то сказала… Губы яркие, накрашенные, в такой хмурый день вообще ягодными кажутся. Глаза выразительные… Как они там правильно называются?
– Не понимаю, гражданочка, – честно ответил очень честный часовой. – Проходите, не положено тута.
Заговорила уже просительно, чуть воркуя, одновременно жалобно вскидывая узкие бровки. Жест понятен – на рот яркий: жевать, кушать хочется, голодное время.
– Так война, – развел руками Тимофей. – Нас-то тоже не перекармливают. Гитлер, гад, виноват.
Да, Гитлер – капут, тут она очень согласна, но она – не капут, нет, она жить и кушать хочет. Пусть товарищ солдат поможет, а уж она-то…
Э-э… Сержант Лавренко слегка обалдел – и в целях следственной целесообразности, и просто так, естественным путем. Жора был прав: под пальто мадьярка была очень выразительной. И не скажешь, что особо исхудала и поизносилась.
Искусительница запахнула пальто и умоляюще сложила ладони.
– Так вот… разве что… – Тимофей полез за пазуху, показал банку сардин, выставил горлышко фляги.
Да-да, то, о чем мечтала. Показала пальцами – две банки можно?
– Двух нету. Не то чтобы я жадный, просто уже сожрали, – оправдался добрый сержант Лавренко.
Пусть так. Солдат не пожалеет, она очень-очень вкусная.
– Ну, не вкусней сардинок, – пробормотал робкий и колеблющийся часовой.
Ухватила под локоть, увлекла мягко и цепко, как кошка мышку. В глаза заглядывает моляще, а в изгибе неприличных губ презрение. Ладно, как человеку против такой красы устоять? Куда идем-то?..
В средний подъезд и идем. Тьфу, там же вроде все осмотрели.
Все же оглянулась исподтишка, но локоть не отпускает, пахнет чем-то сладким – цветочное пополам с печной гарью.
Распахнула дверь.
– А не засекут нас? – демонстрировал законную неуверенность сержант Лавренко.
Впихнула внутрь, как паровоз-толкач, правда, с улыбкой манящей.
Теперь куда?
Оказалось, первый этаж, и даже дверь заранее приоткрыта. Квартиру опергруппа проверяла, но то тогда, а сейчас, понятно, здесь все иначе. Присутствие людей Тимофей ощутил сразу, да они особо и не скрывались, разом надвигались из углов прихожей, хари злые, предвкушающие. И знакомые есть, а как же.
