От улочек Шерпен мало что осталось. Пехота уже отошла с основных позиций, пыталась окопаться вдоль дороги на Спею, но танков шло слишком густо, со стороны кладбища в село уже дважды прорывались. Тимофей видел наши сгоревшие самоходки. Одну из машин напрочь разнесло, обломки дымились синеньким пламенем.
Немцев отбивали бронебойщики и уцелевшие сорокапятки. Последняя наша «сучка» выползала из-за дома, прикрываясь подбитым немецким танком, торопливо плевала в сторону наседающего врага, пятилась за хату. Немецкий танк стоял буквально в пятнадцати шагах от самоходки – влепили ему в упор. Из люка свешивался немецкий танкист, выбитый глаз вывалился на бледную арийскую щеку.
Это был первый дохлый фронтовой немец, которого так близко видел Тимофей. До сих пор только румыны-мертвяки попадались. Еще доводилось видеть пленного немца-языка, но у того на голову был надет мешок, там не особо рассмотришь. Вот танкист этот оказался в самый раз, так и должен выглядеть враг. Немцев боец Лавренко ненавидел ровно, упорно и, видимо, на всю жизнь. Возможно, эта ненависть помогала бегать, не чувствуя усталости, боли в руке и в боку – похоже, шов там начал расходиться. Но было не до того.
Тимофей вернулся из села. Пришлось идти по линии: телефонный провод уже дважды перебивало, с последнего обрыва телефонист вернулся подраненный – осколок прямо в подметку сапога попал, пальцы размозжило.
Ползти-перебегать вдоль провода было страшно: немец лупил как попало, на село то и дело заходили бомбардировщики, кидали мощно, а над дорогой проносились «фоккеры» – целыми ящиками швыряли какие-то мелкие бомбочки, накрывавшие метров по пятьдесят.
Обрыв Тимофей нашел, скрутил проводки. Ничего сложного в том не было, уже показывали, тут главное, чтоб руки и голова еще на своем месте сохранились. Здесь, ближе к берегу, оказалось потише, было видно, как бомбят переправу. Да, там не особо легче. Где тут тыл, теперь вообще не поймешь.
На обратном пути бойца Лавренко сшибло с ног. Думал, ранило, но особо больно не было – наверное, комьями земли двинуло.
По дороге отходила пехота – растрепанная, разодранная, бредущая вразнобой, злая и матерящаяся. Наспех занимали позиции в траншеях у ПНП. Тимофей ввалился к корректировщикам. Морозов курил, телефонист в одном сапоге, с замотанной ступней, снимал телефонный аппарат.
– Все, Тимоха, отходим. – Старший лейтенант протянул бойцу едва прикуренную папиросу. – Отстрелялись, больше нечем работать, не подвезли снарядов. Да и неудобно отсюда корректировать.
– Что ж, товарищ старший лейтенант, оно и так бывает.
Тимофей затянулся легким дымом и закашлялся.
– Я говорю: не кури! А ты все смолишь! – Морозов вырвал папиросу, сердито швырнул в угол. – Все, пошли, бойцы.
– Так у меня склад, – заикнулся Тимофей.
– В жопу твой склад! Если что, на меня сошлешься, я подтвержу: снял с поста в силу сложившегося положения. Бери этого одноногого Сильвера, идите к машине.
– Я сам допрыгаю. Пусть телефон берет, – проохал раненый.
Морозов сам подхватил ценную стереотрубу. Загрузились, подсадили охромевшего телефониста. Только вырулили на дорогу, как в несколько голосов завопили со стороны:
– Братцы, раненых возьмите!
Расхристанный грузовик вилял между воронок, дребезжал, стонал и ругался на все голоса. Тимофей стоял на подножке, держался за дверцу. Плацдарм было не узнать. Почти со всех сторон к переправе спешили машины и повозки, разрозненные группки солдат, тягачи с орудиями. Порядка в этом движении, очевидно, не имелось, и вообще, это походило… На панику это походило. Боец Лавренко глазам своим не верил. Ладно новобранцы, те драпанули с непривычки, но тут же армия. Разве можно так?!
Дымились подбитые машины. Немцы клали снаряды по дороге и у последней линии траншей, это добавляло нервности. Грузовик обогнул брошенный тягач с огромной пушкой на буксире, с орудия был снят замок. Старший лейтенант Морозов, висящий на другой подножке, отчетливо выматерился, что было несвойственно интеллигентному и аккуратному корректировщику. Понятно, такую большую пушку очень жалко.
Но Морозов смотрел не на дорогу. Вытянув шею, старший лейтенант высматривал что-то в небольшой лощине, слева за траншеями. Там стояли сгрудившиеся грузовики, кто-то копошился у капониров.
– Третья батарея не ушла. – Морозов злобно прихлопнул свою фуражку. – Партизан, а?..
– Я с вами!
Тимофей понял, что старший лейтенант спрыгивает, соскочил сам, не устоял на ногах, перекувырнулся, бок опалило болью.
Грузовик уходил, что-то невнятно кричал из кабины курский земляк. А Морозов уже бежал к лощинке. Хорошо ему налегке, с одним пистолетом. Тимофей, сдвигая на задницу сбившуюся лопатку и кряхтя, кинулся догонять. Ничего, ноги еще бегали. Слева шла стрельба, бахнул разрыв, но это далеко…
Вместе с Морозовым сбежали к капонирам.
– Товарищ старший лейтенант! – с облегчением заорал плотный старшина. – А мы тут…
– Вижу, что вы тут, – задыхаясь, заверил Морозов. – Что с комбатом?
– Ранен. Плотно отбомбились по нам фрицы. Отправили. Связи нет, приказа нет… Замполит дивизиона был, сказал ждать.
