Петричкин летел в Москву на очередной турнир с обещанием Эжен вернуться свободным, но думать мог только о предстоящем турнире. Размышлял об известных партиях предстоящих противников. Больше всего ему не хотелось бы встретиться с Эйхельманом. Непредсказуемость, фиглярство и постоянное шмыганье носом приводили его в бешенство. А вот с японцами помериться силами было бы интересно. Однако с первым по жеребьевке он играл с датчанином Густаффсоном. Он не поехал домой с ночного рейса, а договорился переночевать у Лопырева. Тот жил недалеко от ЦШК. Решил разузнать через школьного товарища Славки, как дела дома, не тревожить себя разговорами с родителями, хотел выспаться перед турниром. Лопырев жил с матерью, премилой старушенцией, гостеприимной и веселой. Он рассказывал о французском турнире, на столе пускал пар старинный самовар. Дом был гостеприимным и уютным. Лопырев уступил Петричкину свою кровать, решив расположиться на диване. Перед сном решили сгонять партеечку, так что оба заснули поздно.
Ночью во сне Петричкин разыгрывал с Густаффсоном гамбит Эванса. Играл за белых. Этот «неувядаемый гамбит» был его коньком с давних пор. Эндшпиль получился с тремя активными легкими фигурами у белых и двумя неразвитыми ладьями у черных, что и привело к закономерной победе белых. Утром он был бодр и совершенно точно знал, что ждет его впереди. Все начало складываться неплохо, и он одержал победу, но следующим же вечером ему позвонил Славка и рассказал, что его, Петричкина, жена уже давно встречается с барменом кафе «Чайка» из соседнего дома. Это как-то странно подействовало на него. Ночью Павел Иванович, якобы, проснулся и очень удивился: рядом с ним лежала его жена с большим бантом на голове в неестественной позе и спала. Он уже хотел было ее растормошить, но что-то большое зашевелилось с другой стороны. Петричкин почему-то очень испугался, боясь повернуться. Сделав усилие над собой, он резко повернулся на другой бок. Прямо в упор на него смотрели горящие глаза Эжен, но это была не она, лицо было сморщенным и старым, что заставило его содрогнуться. Петричкин был готов провалиться сквозь землю, но усилием воли он сбросил с себя это наваждение и окончательно проснулся. На соседнем диване храпел Лопырев.
А на завтра был Эйхельман. Петричкин играл черными. Была разыграна защита Немцовича. После размена фигур Петричкин допустил ошибку и не сразу увидел ловушку, в которой оказался черный слон. В принципе позиция была ничейной, но требовала точной игры от черных, хотя и этого не получилось, в результате на сороковом ходу Петричкин признал поражение. Первый приз уплывал от него… Он был убит и растерян. И этот матч не удался, а после встречи с женой все пошло наперекосяк: она заявила, что вновь беременна. Впереди его ждал развод. Дочка оказалась у его родителей. Старики сильно к ней привязались. От Эжен приходили телеграммы, но что он мог ей ответить…
Эжен внезапно приехала в Москву, почувствовав неуверенность Петричкина, и увезла его к себе. Чтобы отвлечь от грустных мыслей, они начали посещать Лувр, изучали коллекции, а затем бродили по набережной Сены. Эти прогулки они совершали уже много раз, но, как в первый раз, он всегда удивлялся возникающему на пути Place du Chatelet, свернув на Pont au Change, он ждал встречи с островом Cute в предвкушении увидеть вскоре Notre-Dame, взглянув на запомнившихся гаргулий и античные статуи. Они много ходили, Эжен показывала ему любимые места. Сеть бульваров, совсем не похожих на московские, зеленые улицы с дорогой в три полосы, Бульмиш и Сен Жермен, Сорбонна, где училась Эжен, театр Одеон и… Люксембургский сад. Как у всех старшекурсников, у Эжен было свободное посещение, и, казалось, ничто не могло мешать их общению и прогулкам. Петричкин успокоился и вновь стал участвовать в опенах, вновь начали появляться деньги. Однако жизнь распорядилась по-своему. Вскоре Петричкин начал замечать грусть на лице Эжен, а спустя некоторое время случайно подошел к домашнему телефону, когда Эжен куда-то вышла. Звонил ее отец. Разговор получился не из приятных, и хотя Петричкин многое не понял, по интонации и из отдельных слов он услышал, что отец недоволен, а в конце разговора на русском была произнесена фраза:
– Вам пора уезжать. Прощайте!
