— Отлично! — ответил Ибрагим и бросил кости. — Четыре-пять! Это — четыре, это — пять!
— Шесть-пять! — вскрикнул Зайдол. — Это — шесть, а это — пять!
— Два-два! Вот не везет мне! — проворчал Ибрагим.
— А ну-ка, шесть-шесть! Давай, гяурово отродье! — в азарте крикнул Зайдол и бросил кости. — Э-эх, выпало, на несчастье, пять-один, — с огорчением добавил он.
— А-ах! Посмотрите-ка! — воскликнул Ибрагим, сверкнув глазами. — Шесть-шесть! Хвала тебе, Магомет!
— Ва-ах! Поглядите-ка на этого сукина сына, — завистливо промолвил рябой, убедившись, что у Ибрагима действительно шесть-шесть, — ну и бросает, разбойник! А вот и у меня шесть-четыре! На этот раз неплохо, — утешал себя Зайдол, кинув кости.
— Хочешь, чтоб я проиграл Циру?
— Надеюсь на милость пророка! — сдержанно ответил рябой.
— Святой Али! Помоги и отдай в мои руки ахалцихского парня! — взмолился Ибрагим.
— Не ной, играй, — строго заметил Зайдол.
— Да, у тебя дела не ахти какие!., — спокойно ответил Ибрагим и кинул кости. — Шесть-пять! Это — шесть, а это… Нет, стоп… так идти опасно… запрет меня сукин сын… Нет, лучше пойду так… Ну, вот и пять!
— А если теперь выпадет шесть-шесть, у тебя потемнеет в глазах — поддразнивал Зайдол. — Проклятие, три-два. Вах! Он может выиграть у меня, эта гяурова пожива!
— А как ты думаешь? Похваляться надо после боя. И-ий!.. Обрати-ка сюда взор: шесть-шесть!.. Благодарю тебя, святой Али! — радостно воскликнул Ибрагим. — Послушай, Зайдол, может быть, увеличим ставку?
— Идет! Думаешь, я испугался? — зло откликнулся Зайдол. — Давай увеличим!
— Сколько?
— Сколько хочешь!
— Сорок курушей.
— Согласен! Три-два… К черту придумавшего эту игру!
— Шесть-четыре!
— Шесть-шесть?! Ва-а! Аллах, аллах! — с такой силой крикнул обрадованный рябой, что спавший Али-эффенди пошевельнулся и что-то промычал. — Хочешь, еще надбавим?
— Очень уж ты разошелся, Зайдол, — медленно произнес Ибрагим.
— Надбавим, говорю, — настаивал рябой.
— Хо-ро-шо! Игра ведь моя! Вот тебе четыре-три.
— Пять-три!
— Шесть-шесть!
— Ой, проклятый!.. — прошипел Зайдол и с досадой швырнул кости на игральную доску.
— Еще рано горячиться. Посмотрим, каков будет конец, — спокойно сказал Ибрагим.
— Али-эффенди! Зайдол! Ибрагим! — с криком ворвался в каюту капитан корабля. — Невольники бунтуют. Тот, что из Ахалцихе, большой задира. Почему таких не заковываете в цепи?
Все встрепенулись.
— Что такое? Что случилось? — бормотал Али-Юсуп, протирая глаза..
— Али-Юсуп! Помоги… Невольники бунтуют! — волнуясь, торопил капитан.
Все кинулись на палубу.
«В какую минуту помешали, проклятые! Я бы обязательно выиграл!» — с досадой подумал Ибрагим.
«Аллах, аллах! Как легко может ошибиться человек! Я едва не попался на удочку этому дьяволу! Чуть не разорился! Мое благополучие висело на волоске. Еще один-два хода, и этот пес мог обыграть меня! — думал рябой Зайдол. — Молодец мой ахалцихский парень! Вовремя затеял ссору! Клянусь, что отблагодарю его: буду давать ему по два хлеба в день!»
На широкой палубе корабля вповалку лежали невольники. Среди них были и пожилые, но в большинстве это были дети, девушки и юноши в возрасте от десяти до двадцати лет. Одни из них были босы и полураздеты, другие — прикрыты жалкими лохмотьями. Ноги у многих были обернуты тряпками. В этой толпе невольников сразу бросались в глаза османы в красных фесках с длинными бичами в руках. Они стерегли пленных и при каждом удобном случае пускали в ход свои бичи. Зачастую надсмотрщики просто ради развлечения хлестали несчастных пленных по обнаженным плечам.
Обессилевшие от холода и голода невольники валялись прямо на голой палубе У большинства из них веки опухли и покраснели от слез. Отчаявшиеся, подавленные, они испуганно озирались по сторонам, словно не понимая, что с ними происходит. Лишь изредка в их глазах мелькала искра надежды на спасение. Вероятно, это было вызвано горячей молитвой или дерзкой мечтой. Но время шло, а избавление от мук ниоткуда не приходило!
Вокруг бушевало мрачное море. Оно то вздымалось, то опускалось. Впереди, за спиной, справа и слева была вода, одна вода.
Прислонясь к основанию высокой мачты, сидела молодая невольница в опрятном домотканном платье. Лицо ее было закрыто платком. Пленница плакала.
Плакали и причитали и другие невольницы. Но человек смиряется со всякими невзгодами: в то время как некоторые пленные горько оплакивали свою судьбу, другие, махнув на все рукой, ждали разрешения своей участи.
Легче свыкались со своим горем молодые. Сначала они горько рыдали, но постепенно сдавались. На их лицах нет-нет начинала появляться улыбка, и они даже пытались развлечься… но все-таки и у них иногда печаль затуманивала глаза: они вспоминали родителей, отчий дом, родные поля и леса. Тогда сильней начинали биться их сердца, тень пробегала по лицам, и слезы — единственное утешение — капля за каплей стекали по щекам.