— Гасан, что с нею делать? Все плачет и рыдает эта проклятая баба! Уже третий день, как мы покинули Поти, а эта гяурова дочь никак не может успокоиться, — смеясь, обратился один из надсмотрщиков к другому. — Клянусь аллахом, можно оглохнуть от ее причитаний и стонов.
— Хочешь, я ее успокою? Эти ахи-охи и мне осточертели. Нынче ночью плач этой бабы разбудил меня и прервал такой чудесный сон, что я чуть было не огрел ее плетью.
— Вспоминает, вероятно, своего муженька. Ха-ха-ха! — захихикал надсмотрщик.
— А мы-то на что? Вряд ли ее муж мог бы с нами потягаться… Любой правоверный, как бы он ни был некрасив, все же лучше гяура, — самодовольно заявил Гасан и подошел к плачущей женщине.
— Эй, ты, ханум! Эй, ханум! Все плачешь и плачешь… Хватит! Никто из близких тебя все равно не услышит, — обратился он к ней.
Она подняла вуаль и черными заплаканными глазами посмотрела на надсмотрщика.
Одурманенный страстью Гасан без стеснения притянул к себе пленницу и схватил ее за грудь.
Женщина вскрикнула, оттолкнула насильника и встала. Но он крепко обхватил ее за шею и попытался поцеловать. Неожиданно кто-то с такой силой ударил османа по спине, что он отшатнулся от пленницы. Гасан вне себя от ярости обернулся. Перед ним стоял невольник в рваной чохе, с войлочной шапочкой на голове. Лицо его было искажено гневом.
— Ах ты, язычник! Разве ей мало горя и унижений? Ты хочешь еще опозорить ее? Я бы надел на тебя бабий платок за такое геройство! — сверкнув глазами, крикнул невольник.
— Как ты посмел, гяур, прикоснуться ко мне? — зарычал осман и схватился было за плеть, торчавшую за поясом; но не успел он даже взяться за рукоять и замахнуться, как уже валялся на палубе.
Поднялся страшный переполох. Невольницы неистово вопили. Сбежавшиеся надсмотрщики стали беспощадно избивать юношу, заступившегося за женщину. Отчаявшийся невольник вырвал у надсмотрщика плеть и начал стегать ею направо и налево. Но самому юноше тоже пришлось тяжело: османы набросились на него, и вскоре его полуголая спина вздулась и вся посинела от побоев. Однако он успел все же сбить с ног еще нескольких надсмотрщиков. Не остались безучастными и другие невольники. В османов полетело все, что только могло подвернуться под руку.
На шум сбежались работорговцы и вооруженная охрана. Появился и капитан.
— Что тут происходит? Что случилось? Успокойтесь, проклятые! — завопил Али-Юсуп.
Увидев отражу, невольники притихли.
— Вот этот, вот этот, эффенди! — указал один из надсмотрщиков на невольника с окровавленной спиной. — Это он затеял драку и первый ударил Гасана.
— Да ведь это невольник Зайдола! — послышалось несколько голосов.
— Он зачинщик! — закричал Ибрагим. — Сто плетей ему за это!..
— Постой, не торопись. Узнаем, в чем дело? — посоветовал Али-эффенди.
— Какие там сто?.. Он уже все двести получил!.. Выясним, из-за чего все началось? — возмущался Зайдол.
— Во всяком случае, такое безобразие на корабле недопустимо. Невольники избили даже нескольких моих матросов! — негодовал капитан.
— Османы! — закричал в отчаянии седой невольник. — Не позорьте себя! Не будьте зверьми! Довольно нам унижений! Не то знайте: мы погибнем, но и вас отправим на дно моря! Все равно нам не на что уже надеяться! Отвергнутые богом и людьми, мы и без того обречены на гибель!
Седого грузина поддержали и другие пленные.
— Пусть нас перережут, — терять нечего: все равно не жильцы мы на этом свете! — кричали невольники.
— Да тише вы, замолчите! Успокойтесь, дайте разобраться! — старался перекричать всех Али-эффенди.
Но не так-то легко было утихомирить потерявших терпение, разбушевавшихся пленных. Мало-помалу выяснилась причина бунта.
— Нельзя, нельзя так вести себя, клянусь аллахом, — степенно проговорил Али-Юсуп. — Это недопустимо. Гасан безусловно неправ. Нельзя было так непристойно обращаться с женщиной, да еще при свете дня.
— Как он посмел прикоснуться к ней?! — горячился рябой Зайдол. — Гасан ведь не мой надсмотрщик! По какому праву он пристал к моей невольнице?.. Я знаю, его подговорил Ибрагим!
— Да ты что?.. В своем уме? — воскликнул Ибрагим. — Я-то здесь при чем? Это все — твои проделки!.. Ведь еще минута, и я выиграл бы в нарды твоего ахалцихца.
— Я требую, чтобы твои надсмотрщики не смели трогать моих невольников! — кричал Зайдол, то и дело хватаясь за рукоятку заложенного за пояс пистолета.
— Слыханное ли дело? Побойся аллаха! — горячился Ибрагим. — Понять не могу, правоверные, что за козни приписывает мне этот человек?! Мы играли в нарды там, в каюте; я и шагу оттуда не сделал, а он теперь все валит на меня!
— Ну, все вы хороши! Разве это достойно вас, купцы? — вмешался капитан. — Поначалу я тоже несколько погорячился и забыл, что гюрджи — народ вспыльчивый. С ними надо быть поосторожнее. Шутки в сторону, — не следует доводить пленных до отчаяния. Иначе все мы можем пострадать. Разве не случалось, что невольники топили корабль?