— К чему эти извинения, сынок? — перебил княжича Маркоз. — Да будет сон целительным для нее. Я подожду на балконе. Что может быть лучше, чем сидеть здесь и обозревать окрестности? Какая красота! Вся долина Риони и весь Одиши как на ладони. Да, блаженной памяти дед твой Кайхосро удачно выбрал место… А какая здесь вода, что за воздух! Во всей Гурии не найти другого такого места!
Священник сел на длинную скамью. Князь Александр расположился поодаль.
Некоторое время длилось молчание.
Оба чувствовали себя несколько неловко… Отец Маркоз видел, что княжеский сынок тяготится необходимостью сидеть с ним, но из приличия не уходит. А священник, конечно, не мог сказать Александру: «Уйди, сделай милость».
В конце концов молчание нарушил княжич:
— Что говорит, отче, твой эфути? Каков будет год, каков урожай? Не ожидается ли мора?
— Эх… — откашлялся отец Маркоз и, не спеша, с обычной уверенностью продолжал: — К чему нам эфути, сын мой? И без эфути, и без карабадини[14] наша участь ясна для нас, как день. Глазами видим и ушами слышим все, что творится вокруг. А сердце возмущено и терзается. Какой может быть хороший урожай, князь, когда сеятель и пахарь боятся выходить в поле? Да скажи мне, где этот самый народ? И откуда ему быть, если лучших сынов и дочерей нашей страны сотнями и тысячами продают за море, как овец и коз. Воистину, велико долготерпенье божье! Непонятно, почему не покарал нас господь, как говорится о грешниках в писании, «пламенем и пылающей серой и буйством урагана», и не стер с лица земли наш грешный край? Удивляюсь, как еще море и озеро Палеостоми не поглотили нашу страну, где творилось и творится столько возмутительных беззаконий! О боже, помоги мне, грешному, я объят малодушием и совершенно забываю, что ты долготерпелив и многомилостив!.. Ты удостоишь райского блаженства простой народ и укротишь гордецов. Нет, князь, — понизил голос священник, — мой эфути-карабадини открыт перед нами, — это наша жизнь. Хотя она и незавидна, но и не совсем лишена утешения. «Я внемлю тебе, господи, ты удостоил блаженства помазанника своего… Боже, спаси и помилуй царя и внемли нам, когда мы обращаемся к тебе… Те действуют насилием и мечом, а мы — именем божьим. Те да встретят преграду и падут, а мы да восстанем и вознесемся ввысь».
Княжич побагровел от гнева. Он хорошо понимал смысл притчей священника Маркоза. Дело в том, что отец Александра — князь Георгий — сам занимался куплей и продажей невольников. Каждый мелкий работорговец, будь он гуриец, имеретин или мегрел, находил в доме князя Чоришвили приют и убежище. Князь Георгий был весьма влиятельным человеком, и потребовать у него какого-либо отчета или ворваться к нему в дом не дерзнул бы не только простой человек, но и сам Гуриели. Князь Чоришвили был хорошо знаком с турецким пашой, захватившим Потийскую крепость, а также с состоятельными торговцами-османами. Они считались с князем Георгием и ценили его. Князь был весьма оборотистым в купле и продаже невольников и наживал таким путем огромные деньги.
Немало неприятных разговоров было из-за этого у отца Маркоза с князем Георгием. Но сколько ни поучал священник князя, сколько ни умолял и ни просил его покончить с таким позорным занятием, он ничего не мог добиться. Князь же ненавидел Маркоза, хотел порвать с ним всякие отношения и даже не пускать его в дом, однако не решался на это, так как княгиня Родам глубоко уважала своего духовника и ни за что не соглашалась заменить его другим священником. Князь Георгий в глубине души, безусловно, признавал достоинства отца Маркоза и, хотя ему был неприятен этот постоянно обличавший его человек, он все же предпочитал его какому-либо другому, рабски угодливому попу. «Пусть болтает сколько угодно. Что мне до этого? — думал князь. — Я буду поступать так, как хочу».
Но когда отца Маркоза взял под свое покровительство сам царь Соломон, обстоятельства резко изменились: священник стал опасен для торговцев невольниками. Теперь он мог использовать возмущение своих сторонников, которых среди простого народа у него было много, или просить помощи у царя. Тот, конечно, поддержал бы отца Маркоза и сурово наказал бы изобличенных в работорговле. Священник до сих пор ограничивался поучениями и притчами, но он мог прибегнуть и к другим средствам воздействия и причинить князю Георгию большие неприятности. Поэтому за последнее время князь начал обходиться с ним ласково и даже с некоторым почтением. Вместе с тем он клялся отцу Маркозу, что теперь совершенно отказался от работорговли. Отчасти это была правда: открыто никто уже не решался привозить в дом князя невольников.
В другое время князь Александр, вероятно, иначе ответил бы на выпады священника, но сейчас он предпочел смолчать, и только косые взгляды выдавали его недовольство. Отец Маркоз прекрасно понимал, что сказанное им не по душе князю, но, словно не замечая этого, продолжал:
