— Что он им показал! — возразил Бум огорчённо. — Он их повыкидывал, как котят, вот и всё. Это не интересно.
— В общем, ты прав, — вынужден был я согласиться, подумав. — Получается очень просто. Бум, ты не забывай заезжать.
— Да что ты, — сказал он. — Конечно.
Дар с нами не было. Она куда-то ушла. Вместо неё к нам подошли Корка и Топ.
— А где Фат? — спросил я.
— Фат опять влюбился, — сказал Корка со смешком. — Он каждый раз влюбляется.
— Фат — это тот безумный толстячок? — спросила Топ.
Я посмотрел на неё. Волосы у неё были, как пушистое облако.
— Фат — наш мастер, — подтвердил Корка.
— Почему — мастер? — спросила Топ.
— Фанатик собирает робота. Сам, — сказал Корка. Он все знал. — Робот будет, как живой.
— Вот как? — сказала Топ насмешливо.
Она смотрелась в нашей пьяной компании. Она была в тонкой маечке, облегавшей красивую грудь.
— Сейчас таких роботов делают, — сказал Бум. — Я сам видел.
— Что ты видел? — спросил я.
— Снимает человек шляпу и говорит: «Здравствуйте», — сказал Бум и обвёл нас круглыми диковатыми глазами. — А это робот.
— Здравствуйте, — сказал я, и все засмеялись.
— А знаете, — сказала Топ, — нам говорили, когда человек хмелеет, у него ослабевают социальные связи, и остаются одни инстинкты. Значит, человек действует механически.
— Я всё-таки робот, — сказал я с удовлетворением. — Спасибо, Топ.
— Я же не про тебя, — сказала она.
— Обрываются, значит, социальные связи, — сказал Бум.
— Ослабевают, — поправила его Топ.
— Всё равно, — сказал Бум. — А чем объяснить тот факт, что людям свойственны общие застолья? Нет уж. Изобилие роднит людей.
Топ промолчала. Она была чудесной девочкой, хорошо воспитанной и здравомыслящей.
— Роднить-то роднит, — сказал я, — да только не успеешь побрататься, как все вокруг уже не говорят, а хрюкают.
— Не будем спорить, — отмахнулся Бум.
— Я и не спорю, — сказал я. — Я хрюкаю.
— Брось.
— Всё, — сказал я.
Мы продолжали инициативно брататься, чтобы отличить суетливую человеческую сущность от гордого животного братства, и я себя не сдерживал, будто угодил в каменный век.
Кому нужны все эти нарядная многогранность, вселенский кругозор, артистическая всеохватность!
Ведь никому абсолютно ничего не угрожает. Никакой угрозы нет, ни внешней, ни внутренней. Чем больше я пытаюсь всем угодить, тем меньше это им подходит.
Мир не тронь, а ему о нас позаботиться — всегда пожалуйста. И больше никакой опасности. Никто не думает кардинально менять жизнь, максимум, чего хотят искатели приключений — это всего лишь все приукрасить.
Комната плыла куда-то и никак не могла уплыть. Бума рядом уже не было, куда он делся, я не знал. Не неандерталец Лагуна, не пролетарий Бум, а я, светлая голова, надрался самым наглым образом.
Помню, что поднялся наверх, походил там со своей опухшей рожей, цепляя всех подряд. Главное, я помнил зачем-то, что невозможно никого подвергнуть реальной опасности. Я опрокинул пару столиков, но всё было улажено, иначе как бы я смог беспрепятственно колобродить дальше?
А я поднялся на террасу, свесился через перила и чуть не вывалился, и жалел об этом, думая, как бы эффектно завращалось всё в глазах.
В глазах и так вращалось, но хуже было то, что я совсем отупел и говорить уже не мог.
Потом меня кто-то усадил рядом с собой, наверно, кто-то из наших, и я слышал сквозь туман бубнящие голоса и, привалившись к стене, забылся.
Сколько это длилось, не знаю, но стал я приходить в себя от прохлады вокруг, и ещё оттого, что сзади меня кто-то трогал.
Я разодрал глаза щёлочкой и, туго соображая, обнаружил, что лежу на нескольких стульях, свесив одну руку до полу и щекой прилипнув к обшивке стула.
Я оторвал голову от стула, это удалось с трудом, и с ещё большим трудом провернул её, так, что шея скрипнула.
Надо мной кто-то стоял, вплотную к спинкам стульев. Вначале я видел только расплывчатое светлое пятно, а потом, вглядевшись, увидел, что это Топ. Она смотрела на меня широко раскрытыми глазами и деликатно касалась моего плеча. Она убрала руку, затем вновь тронула моё плечо и тихо покачала его. В её глазах был спокойный, живой интерес и лёгкая грусть. Я резко дёрнулся, пытаясь встать, испугав девушку, и скатился, как куль, на пол.
Топ быстро обошла стулья и заботливо помогла мне подняться. Тихо постанывая и мыча, я сел на стул, а Топ стояла напротив меня. Добрая душа, она пришла, чтобы разбудить меня.
Мы были одни на пустой террасе, и я понял, почему так прохладно — дул пронзительный ветер с океана и мотал упавшие салфетки, прибивая их к ножкам стульев.
Было очень темно, и только рядом на стене горели жёлтые матовые фонари.
Я потряс головой.
— Ты себя плохо чувствуешь? — участливо спросила Топ.
— Да… нет, — проговорил я сухим ртом. В горле тоже было сухо. Я нашёл руку девушки и сжал.
— Спасибо тебе, — сказал я.
— Ну что ты, — сказала Топ. — Я просто вспомнила, что ты здесь… остался, и что холодно становится.
Я закивал. В голове всё ещё клубился туман. Топ стояла в одной маечке на свистящем ветру.
— Ты простудишься, — сказал я.
— Нет, — сказала она. — Наоборот, даже приятно.
