- В тебе говорит любовь. Факты - против неё.
- Она может покончить с собой.
- Может.
- Этому надо помешать.
- Но как?
- Я пойду к ним домой.
- Думаешь примет твоё утешение?
- Это не важно, главное уберечь от необдуманного поступка.
Василий сел в автомобиль и остановился у подъезда Вериного дома. Он позвонил в дверь. Открыла Таисья Васильевна.
- Порадоваться пришёл?
Василий молча отстранил женщину в сторону и вошёл в комнату. Вера полулежала на диване. Слезы беспрерывно текли из глаз, она их даже не вытирала. Василий опустился на диван и взял ее руку.
- Маленькая моя, успокойся, я разберусь с этой чудовищной ложью.
Он гладил её по голове, плечам и она открыв глаза, хрипло спросила:
- Ты мне веришь?
- Конечно верю, только тебе. Там не было ни одного слова правды. Успокойся, пожалуйста.
Она прильнула к нему, как маленькая обиженная девочка и громко зарыдала. В комнату вбежала мать, за ней отец.
- Я подумала, - что...
Увидев картину представшую перед глазами родители предпочли исчезнуть, не мешать. И это остановило отчаявшуюся Веру.
- Ты спас меня сегодня.
- Поэтому и приехал.
- Ты правда разберёшься?
- Конечно. Ты сейчас отдохни, а завтра...
- Я не могу ждать завтра, иначе сойду с ума. Ты хочешь знать откуда взялось это заявление об отказе от ребёнка?
- Да.
- Я его написала, но для другой женщины, с моими данными, из детского дома она, не могла воспитывать малыша и попросила меня написать это проклятое заявление.
- А почему не сама?
- У неё была сломана рука. Я у главврача в кабинете написала вместе с ней эту бумагу. А он попросил и подпись поставить. У неё правая рука не действовала.
- Ты мне никогда этого не рассказывала.
- Когда было разговаривать, если сына украли. Я вообще не придала этому значения и забыла обо всём.
- Ты помнишь внешность этой женщины?
- Конечно. Как будто сегодня с ней рассталась.
- Ты хорошо рисуешь, не можешь набросать портрет?
- Смогу. Только сейчас руки трясутся.
- А главврач. Это тот самый старичок?
- Нет, он был средних лет, на киноактера похож.
- Ты больше не встречала эту женщину?
- Однажды видела из машины, она садилась в автобус.
- Какого маршрута?
- Не помню. Но он останавливается на площади Победы. В сторону реки.
- Фоторобот создать поможешь?
- Наверное. Хотя черты лица теперь уже нечёткие, размытые, столько лет прошло.
- Ты подумай, а мне пора.
- Ты приедешь? - с надеждой спросила его Вера.
- Обязательно, скоро.
Она осталась одна. Шквал страдания, ненависти, стыда, ужаса вновь зажали в тиски. Она вдруг поняла, что ненавидит жизнь, такую несправедливую. Машинально пошла на кухню и там обнаружила таблетки сильнодействующего успокаивающего средства. Сердце разрывалось от боли за дочь.
- А вдруг и она так же думает, - пришла ей в голову подленькая мысль.
Подошла к телефону, набрала номер. Услышала детский голос.
- Алло.
- Доченька, - заплакала Вера.
- Я тебе не доченька. Ты скверная, продала братика.
Вера уронила трубку. Не мигая, уставилась на свое отражение в зеркале. На нее смотрела бледная, испуганная, сломленная нравственно женщина.
- 0на истинная дочь своего отца, - подумала несчастная. - Прекрасно обойдётся без меня. Я всё потеряла и мне нет места в этом подлом обществе. Каждый будет показывать на меня пальцем. Смеяться.
Она даже головой замотала в отрицании представленной картины.
- Нет! Нет! Нет! - закричала она в ужасе и, подойдя к графину с водой, выпила из пузырька горсть горьковатых таблеток.
- А вдруг они не помогут? Надо предпринять что-то более серьёзное.
Вера подошла к бритвенному прибору, отец до сих пор брился, используя станок с лезвиями, вытащила из упаковки новое лезвие и открыла воду в ванной. Легла, положила руку на край, задрала рукав, зажмурилась и полоснула себя по сгибу руки. Потом ещё и ещё для уверенности. Боли она не чувствовала, но увидела как кровь расходится по воде. Вдруг ей стало тошно и мерзко. Какая-то ужасная слабость влилась внутрь, липкий холодный пот выступил на лице. Мгновения превратились в гулко стучащие удары собственного сердца. Наконец, свет померк и ей стало всё безразлично. Угодливое сознание отключилось.
Геннадий Алексеевич отсутствовал недолго. Он сидел в углу двора на скамеечке и не мог подняться. Тяжесть давила его, не тяжесть тела, а тяжесть дум, пережитого в суде. Он видел как уехал Василий. И надо бы пойти, не видеть любопытных глаз, которые скоро начнут окружать его. Он поймал себя на мысли:
- Да ведь я больше боюсь пересудов, чем думаю о состоянии дочери.
Посидев еще некоторое время, он медленно встал, и словно дряхлый старик, потащился по лестнице. У двери полез в карман за ключом, ключа не оказалось. Он вспомнил, что оставил его на столе дома. Позвонил в дверь. Подождал. Ответа не было. Противная мыслишка о дочери скользнула в его голове. Он настойчиво зазвонил, застучал, но ответа не было. Рванул к соседям, их балкон был общим и только отделялся низенькой перегородкой. Дверь открыла соседка. Увидев Геннадия Алексеевича, испугалась.
- Можно мне на балкон, я ключ забыл, - а сам уже шагал по комнате.
